Дни нашей жизни

Теперь всё происходило в самом деле «по-нормальному»: можно было приводить друзей в гости, можно говорить всем, что у меня один папа, и это больше не будет ложью, но всё это вдруг стало ненужным. Я не хотел приводить никаких друзей. И, говоря об одном отце, чувствовал себя ещё поганее.

На четвертый день нашей жизни вдвоём Слава сказал мне:

— Странно, что вы в такой конфронтации. Ведь вы удивительно похожи, действительно как отец и сын.

— Чем же? — не понял я.

— Своей принципиальностью и упрямством как у барана, — усмехнулся Слава.

 — Он принципиально не попросил у тебя прощения, а ты принципиально не прощал. И оба вы вели себя как бараны.

Я не обиделся на эту характеристику. Слава был прав: я баран и вёл себя глупо. Если бы можно было всё вернуть, я бы так и сделал.

А на пятый день, в школе, я почувствовал себя плохо. Ещё с утра я испытывал слабость, тревогу и головную боль, но уже привык списывать их на общие переживания из-за родителей. К первому у меня уроку начался кашель, который стремительно развился настолько, что уже к концу занятия казалось, будто у меня серьёзный бронхит.

Тамара Васильевна пощупала мой лоб и сказала, что у меня, наверное, температура и я зря пришёл «раскидывать бациллы». Она хотела позвонить Славе, чтобы он меня забрал, но я остановил её.

— Можно за мной придёт другой человек? — попросил я. — Он врач.

— Родственник?

— Да.

— Ну звони. Главное — чтобы тебя забрали.

Я позвонил Льву. Он почему-то не удивился или хорошо сделал вид, что не удивился.

Тамара Васильевна отправила меня ждать в холл, потому что я кашлял всё сильнее и сильнее.

В холле я продолжил это делать, и охранник даже предложил мне воды. Я попил, но это не помогло: кашель продолжался, стеснял дыхание, и каждый раз, пытаясь сделать хотя бы один полноценный вдох, я слышал свист откуда-то из собственной груди. Мне было жарко, но я не чувствовал себя простуженным. Я чувствовал себя задыхающимся.

Раздался крик охранника:

— Позовите медсестру!"

"Кто-то стремительно пробежал мимо меня.

Внезапно я обнаружил себя почти сползшим со скамейки, оперевшимся руками о сидение и продолжающим кашлять.

У меня плыло перед глазами, смутно я видел, что охранник суетится вокруг меня.

— Может, тебе лечь? — заботливо предлагал он. — Можешь лечь прямо на скамейку.

Я попытался последовать его совету, но стало только хуже. Как только я лёг, в груди что-то совсем скрутило, и я понял, что даже закашлять теперь не могу Ничего не могу. Только безуспешно глотать воздух.