Дни нашей жизни

Измотанный, сонный, уставший, не способный выдавить из себя ничего, я решил пойти по пути наименьшего сопротивления. Писать всё так, как есть.

Я не стал писать на черновик, потому что на переписывание не было сил. Я написал сразу в тетрадь:"

"«У меня два отца. Они говорят, что другие люди думают, что это плохо, но мне так не кажется. На самом деле один из них мой дядя, а другой — человек, которого он любит, но я стал называть их папами, потому что им это нравится и потому что мы живём вместе уже сто лет, как одна семья.

Моя мама умерла, и я её почти не помню. Она умерла от рака, но это не животное, а болезнь. Иногда я хожу на место, где она теперь лежит, и оставляю там рисунки. А ещё мы с папой Славой иногда отправляем деньги на лечение людям, которые тоже болеют. Я думаю, что моя мама — тоже моя семья, хоть я и всё забыл про неё. Просто она не может быть со мной рядом и воспитывает меня с небес, а на планете меня воспитывают Слава и Лев — так зовут моих пап. Кстати, они работают художником и врачом. Ещё у меня есть бабушка, но на самом деле у неё нет дачи, я вас обманул. Я люблю бабушку, но иногда она ругается. И я люблю свою семью».

Поставив точку, я отложил ручку и почти на автомате поплёлся к кровати. Когда я переоделся в пижаму и пошёл чистить зубы, в коридоре меня остановил Лев.

Он спросил:

— Ты написал сочинение?

— Да.

— Покажи.

Он говорил почти приказным тоном. У него всегда такой тон, когда речь идёт об уроках. Будто считает мня обманщиком, который ничего не делает и которого нужно постоянно контролировать.

Мы вернулись в комнату, и я отдал ему в руки свою тетрадь.

Думаю, он не дочитал до конца. Он смотрел в неё буквально секунд двадцать. Потом резко закрыл и кинул на стол.

— Ты что, придурок? — этот тон не был похож ни на какой другой, который я слышал от него раньше.

Он не кричал. И не было похоже, что он ругался. Но говорил так, словно… ненавидит меня.

Никогда раньше они меня не обзывали. У меня противно ослабели руки и ноги, как бывает от понимания, что сейчас случится что-то очень плохое.

— Какого хрена ты об этом написал? — он снова поднял мою тетрадь и посмотрел на аккуратно подписанную обложку. — Даже не в черновик!

— Я не знал, что писать, — пробормотал я. И чувствовал, как у меня дрожат губы.

— В смысле — ты не знал, что писать. Тебе сто раз объясняли, что писать!

Я стоял, прижавшись спиной к дверце шкафа, и смотрел на него огромными мокрыми глазами. Мне казалось, что я смотрю на чужого, незнакомого человека.