Для кого цветет лори

Восхищение. Изумление. Почти поклонение… И что-то неузнанное, но волнующее… – Невероятно. Значит, он цветет не для меня? А мне кажется, что цветку весьма понравился мой язык, раяна. Он раскрывается.

Оникс снова дернулась, сжав зубы. Проклятый лори! Снова предает ее…

– Не шевелись, – Лавьер снова склонился, языком прикоснулся к ее лопатке, там, где был бутон. Из его рта раздался то ли стон, то ли рык, мышцы напряглись, став каменными, придавливая раяну к постели. – Он сладкий… Ты сладкая… Какая же ты сладкая… Я так соскучился по твоему вкусу…

Он сжал ее ладони своими, переплетая их пальцы, медленно скользя губами по узкой женской спине, оставляя горячий, влажный след своих поцелуев, и Оникс почувствовала, как отзывается ее предательское тело, как накатывает сладкая истома от этой мужской тяжести, от ласки, от предвкушения… Небесные! Она желала его.

Как она может желать его после всего, что было?!

– Отпусти!

Оникс выгнулась, отчего Лавьер снова зарычал.

– Не трогай меня! А лори… он открывается для всех! Когда угодно и где угодно, независимо от меня! Слезь с меня! Я не хочу!

– Не помню, чтобы меня это когда-нибудь останавливало, – бросил он.

– Отпусти! – Оникс вывернулась, перекатилась и спрыгнула с кровати, схватила сброшенное на пол покрывало, прикрылась.

Ран Лавьер лег на бок и насмешливо поднял бровь.

– Вижу, ничего не изменилось, и ты остался такой же сволочью, Ран. – Горечь все равно просочилась в слова.

– Ошибаешься, – он прищурился, словно зверь, наблюдающий за добычей. – Я стал еще хуже.

Оникс отошла дальше, встала за креслом, хотя и понимала, что столь ненадежная преграда не удержит Лавьера. Воспоминания навалились лавиной, грудой камней, и она задышала, пытаясь справиться с ними.

– Что вчера произошло? Где Ошар? Вы его убили? Убили, как всех тех людей?

Она обхватила себя руками.

– Хочешь знать? – Лавьер не двигался, но она знала, что его расслабленность – лишь видимость. – Иди сюда, Оникс. Соври, как скучала по мне. Сделай мне приятно. И тогда я расскажу тебе все. Даже то, чего нельзя рассказывать. – Он улыбался, только глаза оставались злыми. – Давай, раяна, это несложно.