Для кого цветет лори

Он смотрит на губы Оникс, смотрит тяжело, ощутимо жадно, но все еще не целует.

Мужская ладонь скользит по бедру, слишком неспешно, слишком медленно. Невыносимо медленно. И Оникс хочется прогнуться, хочется вцепиться в его руку, заставить коснуться ее там, где уже так сладко ноет в ожидании этого прикосновения.

Бездна… Она зависима от его прикосновений. Она ждет их…

– Читай.

Он приказывает, пальцы танцуют возле ее пульсирующего лона, обжигая, но не давая того, чего Оникс хочет.

Сжимает в кольцах пустота.

Один во мгле, забыт тобою…Ласки становятся острее, прикосновение – болезненнее. Он опускает голову и лижет напряженные соски, втягивает в рот, зажимает зубами. Оникс чувствует, как пульсирует кровь там, где его губы, и внизу живота, вынуждая ее дрожать и сдерживать стон.

Свиток падает на стол, но этого никто не замечает.

Отравой стала красота.Я нареку тебя – Тоскою.Он наконец прикасается внизу, сильно проводит ладонью между ее раздвинутых ног, ласкает.

– Я соскучился, Оникс. – Лавьер одной рукой притягивает ее к себе, не прекращая ласки. – Я просто дико по тебе соскучился…

И впился в ее губы. Он не целовал, он пожирал ее, трогал изнутри ее рот, держа за волосы и не давая отстраниться. Он ждал этого целый день. Как ни пытался не думать, но постоянно возвращался мыслями к ней. Думал о том, что она делает. И о том, что сделает он, когда вернется в покои. Он получил слишком мало, чтобы насытиться. Впрочем, Лавьер уже понимал, что ему никогда не насытиться раяной.

Слишком сильно он ее желал. До безумия. И сейчас вылизывал ее рот, с трудом сдерживая рычание и желание содрать с нее платье. Ощутить обнаженное тело под собой, распластать ее, распять, придавить своей тяжестью. И вонзаться, таранить снова и снова, сходя с ума от ее стонов и своего наслаждения. Он забывал себя рядом с ней. Это пугало, и в то же время… он так жаждал этого забытья!

В его голове билось ее имя, но губы были заняты.

Он одержим.

Слова бились в голове, или это стучала кровь?

Он одержим. Он болен. Он зависим.

Он не может без этого дурмана, он думал, что излечился, но все стало еще хуже. Лавьер знал, что слишком жаден, слишком голоден и слишком тороплив. Он снова втянул в рот ее язык, облизал, чуть отодвинулся, чтобы касаться лишь чувствительного кончика. Короткими, чувственными движениями снизу, шелковой лаской влажных прикосновений.