Девочка, которую нельзя

Я стремительно исполнила, а он, на ходу натягивая футболку, выключил в палате свет и открыл дверь.

— Добрый вечер, Олег Владимирович! Да, спим уже… — и вышел в коридор.

Я замерла, понимая какой это попадос! И что, как бы Игнат не контролировал себя, он только что выпил не меньше полбутылки, и доктор полюбому это заметит. И несмотря на то, что палата блатная, всё равно как-то неловко…

Но чем дальше, тем сильнее меня накрывало совсем другим пониманием — причём тут, вообще, доктор, если мы с Гордеевым только что… ЦЕЛОВАЛИСЬ!

Божечки, что со мной творилось! Он же сейчас вернётся и… И что? Как мы продолжим? Кто сделает первый шаг? Чем всё закончится?

Тело горело желанием.

Суетливо сняла и сунула под подушку лифчик и леггинсы, и осталась в одних трусиках. Он взрослый и опытный, он поймёт, что это значит! Зажмурилась, унимая волнение.

Игнат вернулся минут через десять.

— Всё, договорился, завтра тебя выписывают. Дальше будешь вытягиваться в гостинице.

Зашуршал, раздеваясь, одеждой. Я задохнулась от страха и волнения… Но скрипнули пружины соседней кровати, и Гордеев зевнул:

— А теперь спим. Поздно уже."

"Кажется, прошло полночи, а я всё лежала, боясь шелохнуться и ожидая, что вот сейчас он придёт ко мне. Но он не шёл. Думала, не пойти ли самой, но отчётливо понимала, что нет.

А дальше — стыд и сожаление что нельзя отмотать назад и поступить по-другому. И мазохистское желание немедленно стребовать с Гордеева ответ — что вообще происходит-то? И горькое понимание, что и так прекрасно всё понимаю. Ничего не происходит. Просто выпили, пошалили и разошлись по коечкам — вот и весь пионерлагерь.

Глава 12

Утром проснулась от крика в приоткрывшуюся дверь:

— Ходячие, проходят на завтрак, лежачие готовят миски!

И скрип тележки раздатчицы поплыл дальше по коридору, а с ним и стук с окриками в другие двери.

В палате я оказалась одна. Вторая кровать выглядела так, словно на ней никто и не спал: матрац скатан в рулон, поверх него лежат сложенные покрывало и подушка без наволочки. И если бы я лично почти до утра не прислушивалась к мирному сопению Гордеева, то подумала бы, что его ночёвка здесь — плод моего пьяного воображения.

Голова, кстати, не болела.