Дева в саду

Но в тот вечер она была благодарна ему за то, что все у него получалось так просто и уверенно. Позже пришла благодарность и за то, что все последующие открытия она делала легко и бесстрашно.

Поначалу Фредерику удивил постоянный монолог Уилки, сопровождавший каждое его действие. (Уилки не целовал ее, словно это было нечто недозволенно интимное.) Вот он с усилием протиснулся в нее.

– Ого! Пришлось поднажать. Как у тебя тут туго. Ну как ты, в порядке?

– Да, – коротко, сквозь зубы отвечала Фредерика.

Уилки храпнул и задвигался туда-сюда:

– Нравится?

– О да, – отвечала Фредерика, не испытавшая ни отвращения, ни какого-то особенного удовольствия.

Вскоре Уилки снова извлек вазелин и стал по кругу гладить ей клитор. Это показалось Фредерике особенно смехотворной затеей – и одновременно нежеланным вторжением, хотя Уилки уже проник в нее гораздо глубже.

– А так хорошо?

– О да, – сосредоточенно хмурясь, отвечала Фредерика.

Дело в том, что внутри у нее пробегали теперь какие-то искорки и закручивались вихорьки, и находила на нее какая-то слабость, что-то взмывало внизу, словно она летела с горки или делала первые глотки вина. Все это она подавляла, понимая не разумом, а где-то за пределом его, – самим телом понимая, что в конце этих искр и взмываний – полная капитуляция, растворение себя. Этого она допускать не собиралась.

– Подыми колени.

Фредерика послушалась. Уилки стал ласкать ей грудь (Фредерике вспомнились игрища Кроу) и что-то пробормотал об «эректильной ткани».

– Приятно?

– О да.

– Это хорошо.

На мгновение с легкой тошнотой вспомнились ей Лоуренсовы волны наслаждения, расходившиеся внутри Констанции Чаттерли. У Фредерики внутри была какая-то вертикальная искристая щекотка, электрические импульсы, которые она поспешно гасила.