Дева в саду

– Может, это эвфемизм? Обозначение будущей потери?

– Мне бы твою наивность.

Тут оба выпили по стакану неразбавленного виски.

Фредерика, не желая расстаться с прелестным костюмом, в котором столько раз выходила на сцену, отправилась бродить по парку, где встретила Антею в белом прозрачном шелку, мишурной короне и кружеве с серебристой каймой. Антею рвало в лавровый куст.

– Как ты? Ничего?

– Сама видишь, что плохо. Находит такими мерзкими волнами… Но если сейчас стошнит, можно идти дальше махать мечом и снопом и голова кружиться не будет.

– Только чуть-чуть.

Фредерика помуслила платок и принялась оттирать Антеины кружева. Вдоль одной оборки тянулась ниточка зеленоватой слизи.

– Ты, я думаю, догадалась, что я залетела.

– И что ты будешь делать?

– Аборт, что еще? Нужно только уговорить родителей отпустить меня на неделю-другую в Лондон. А там Марина поможет.

– Она-то с какой стати?

– Вообще-то, это она нашла и врача, и клинику, и все прочее. Она все устроит.

– Тебе, наверно, паршиво…

Мраморно-белая Антея-Астрея в густеющем золоте вечера посмотрела на рыжую, любопытную Фредерику:

– Меня тошнит.

Она, чуть запнувшись, зашагала прочь, светлая фантастическая фигурка, готовая в последний раз представить на сцене Большую маску…

– Redit et virgo, redeunt Saturnia regna, – анахронически возгласил Томас Пул; сноп изобилия и меч правосудия лишь слегка покачнулись в руках недвижной Астреи.

Фредерика чуть не в слезах разыскала Уилки. Уилки, в последний раз блеснувший в сцене «несси-восси!», увидел, что дело неладно, и тут же приобнял ее:

– А ну признавайся, что стряслось?

– Ничего.

– Никакого несчастья, а просто красотка залетела. Это легко исправить.

– «Исправить» – мерзкое слово!

– Согласен. Я лично считаю, что профилактика лучше лечения. Но тут, видно, говорила страсть. Да, нехорошо. Надеюсь в своих похождениях подобного избежать. А как твои успехи?

– Не знаю. Не могу решиться. Мне страшно.

– Да ты, дитя мое, динамщица…

– Так вот как это называется. Запомню.