Дева в саду

Если ее и обожгли электрические потоки страсти, она не подала виду и мирно куталась в свою зеленую шаль.

– Фредерика, ты играла просто замечательно. Я даже ни разу не вспомнила, что это ты.

– Вот это комплимент! – Фредерика с издевкой обернулась к Александру. – А ты после всех моих мучений, ты хоть раз вспомнил, что я – это я? Ты заметил меня на сцене?

– И да и нет, ни разу и постоянно. – Он наклонился, стукнувшись коленями друг о дружку, и подчеркнуто невинно чмокнул ее в щеку.

– Ну иди, иди, поздравь старуху-королеву, потом вернешься ко мне.

Фредерика всегда была способной ученицей. Она уже знала, что на заре страсти возникают жестокие задыхания и потоки яростной энергии, которыми со сладчайшей болью можно играть, усиливая, если, к примеру, отослать возлюбленного ранее, чем он готов уйти сам. Александр двинулся прочь, пролагая путь сквозь стайки актрис, лепечущих поздравления. Фредерика, пылая, обернулась к Стефани:

– Он меня любит!

– Конечно любит. Я вижу. Конечно!

Стефани задумчиво обхватила под шалью округлившуюся талию.

– Ты что собралась делать? – спросила Стефани, оказавшаяся меж двух полей свирепого напряжения. – Ты не можешь просто так перевернуть людям жизнь.

– Еще как могу! И переверну. Я имею право делать что хочу.

– Не имеешь. Ты ребенок!

– Никакой я не ребенок, и тебе это известно! Я хочу… Я хочу, хочу, хочу…

– А я хочу, чтобы ты была счастлива."

"– Не для всех счастье – убогая квартирка и чаи со старыми ханжами. И вообще счастье тут ни при чем. Жизнь должна быть настоящая, живая.

– Фредерика, ты навредишь настоящим, живым людям!

– Это их беда.

– Тебе самой будет плохо.

– Ничего, выдержу.

Александр заглянул Марине через плечо в черное зеркало меж белых ламп. Ее лицо блестело от вазелина, которым она стирала смертную бледность, сизые, набрякшие веки и бо́льшую часть морщин на лбу и в уголках рта.

– Говорят, это к беде: подобраться вот так сзади и возникнуть в чужом зеркале.

– Не знаю, не слыхал.