Дева в саду

А для себя ничего не ждет от этого, не отзывается ни злостью, ни жаждой. Может, она всегда такая и поза эта привычная.

Он отодвинулся:

– Нет. Ты сама не знаешь, чего хочешь.

– Дэниел, постой. Я знаю и хочу. Это ничего… – почти жалобно.

– Сплошное «ничего»! А я больше хочу, чем ничего. Впрочем, это так и так неправда…

– Ах, я же не подумала! Тебе, конечно, нельзя, тебе – грех…

Она, естественно, подумала. Ведь если запрет неподдельный, нарушить его отчасти приятно даже принципиальным натурам вроде Поттеров. А может быть, им особенно.

– Мои грехи – это мое дело. Подымайся, ты уходишь.

Не двинулась с места:

– Почему?

– Потому что «из жалости» – не приму. Садись. Садись-садись.

– Не надо так.

– Сперва разберись, чего ты хочешь.

– Милый, но ведь эти вещи хладнокровно не решают…

– Еще как решают. Множество важных вещей решают именно так. И я тебе не милый.

– За что ты так со мной?"

"Она снова заплакала. Сидела сгорбившись на кровати, плакала, пальчиками одергивала разворошенное платье.

Он отвернулся, сказал грубо и твердо:

– Прошу тебя, уходи.

Ему невозможно было пошевелиться. Гордыня и гордость, страсть, правила – перепутались непоправимо.

Он не знал, почему гонит ее. Может, за эту покровительственную манеру. Может, потому, что кончить все сейчас значило кончить навсегда. У незавершенного своя власть, незавершенное дразнит воображение и терзает даже приятно. А может, у него просто кончились силы.

Она уже надевала туфли. Когда он не выказал намерения встать, надела шляпку и пальто.

– Ну, до свидания.

Он вздрогнул:

– Нет, постой. Давай я тебя провожу. Просто дойдем спокойно до твоего дома.

Она воспротивилась было, но все же сказала:

– Хорошо.

12. Прорастание

Маркус рассуждал так: настоящие сумасшедшие не боятся сойти с ума. И действительно, в книгах и фильмах безумцы были как-то обреченно убеждены в собственном здравии. Если так, его растущий страх сумасшествия можно было даже считать признаком нормальности. К тому же в его литературном семействе безумие связывали с неистовством, прорицаньем, поэзией, а Маркуса мучило совершенно иное.

Его мучило, что страх расползается. Что все больше вещей, которые ему страшно делать, непереносимо видеть. Они давали знать о себе мелкими электроразрядами, кратким онемением сознания. Словно на лестнице – должен был шагнуть вниз на ступеньку, а ненароком проскочил две. Правда, была еще геометрия: тщательность измерений и чувство масштаба могли отвести беду. Был страх зверя: не успеть среагировать.