Дело Рихарда Зорге

Зорге находил-ся в камере под номером 20 на первом этаже второго корпуса. (Одзаки сидел в одиннадцатой камере этого же корпуса.) Так случилось, что Каваи был посажен в тот же самый блок, и ему удалось увидеть восторженную реакцию Зорге на сообщение о том, что Сталинград выстоял. Глядя через глазок своей камеры, Каваи увидел, как Зорге в коридоре сорвал с головы похожую на корзину шляпу и пустился в пляс от радости, хлопая тюремщика по плечу.

Икома утверждает, что допросы, которые вел судья Накамура, были намного тяжелее допросов прокурора Йоси-кавы.

Так, во время прокурорских допросов всегда находилось время, чтобы немного поговорить на посторонние темы. По словам Йосикавы, «лишь две трети всего времени следствия за эти месяцы было занято непосредственно расследованием, а третья часть времени посвящалась беседам на общие темы, в основном на тему русско-германской войны: Зорге любил говорить, что бы он сделал, командуя русской армией».

Сама атмосфера предварительного суда, похоже, исключала случайные разговоры личного характера между заключенным и переводчиком.

Икома испытывал большие трудности при переводе с юридического японского на немецкий. Отчет Йосикавы, лежавший в основе допросов, проводившихся судьей Накамурой, был очень труден для перевода.

«Документ этот был длинным и трудным, составленным в юридических терминах и без каких-либо знаков препинания. Меня бросало в холодный пот при попытках перевести его на какое-то подобие немецкого так, чтобы обвиняемому было понятно.

И каким-то образом мне удалось этого добиться, наверное, потому что я очень хорошо знал содержание отчета.

На этот раз Зорге было не до шуток. Ему приходилось выслушивать перевод, время от времени указывая на ошибки. Иногда его возражения бывали весьма серьезными. Все это было очень утомительно.

Когда судья Накамура спорил с ним в неприятной манере или задавал особо острые вопросы, Зорге часто или энергично возражал, или не отвечал вовсе».

Допросы предварительного суда тянулись всю зиму.

И очень скоро, говорит Икома, «все мы — обвинитель, обвиняемый, переводчик — были очень измотаны».

«Очень часто бывало уже темно, когда мы заканчивали допрос — семь или восемь часов вечера — и давали обвиняемому прослушать все, что было запротоколировано, получая его согласие на то, что было записано с его слов.

Иногда служащие суда, уставшие и торопившиеся домой, выключали свет в кабинетах, несмотря на то что суд все еще заседал.