Дела эльфийские, проблемы некромантские

Пятерней пригладил мокрые волосы, с разбега запрыгнул на стойку, осчастливив трактирщика возможностью созерцания своей филейной части, и выдал:

— А теперь для дамы за столиком в углу — песня!

Пока посетители переглядывались, разыскивая эту самую даму, в таверну влетел, очевидно, владелец инструмента, но полуэльф примирительно поднял вверх ладонь, дожидаясь тишины, и лишь после этого провел пальцами по струнам.

Я ожидала чего угодно. Нецензурных тролльих частушек (для которых вообще мелодия не нужна, а инструмент брался в руки, исключительно чтобы в последний момент быть разбитым о чью-нибудь голову), нестройных подзаборных песнопений… Но когда лютня издала мелодию, а не просто «брямм», я с неподдельным интересом уставилась на спутника.

Лицо его стало непривычно серьезным, и…

Променявшие крылья на меч,Вы душой перестали меняться.И безмолвие дружеских встречПокорилось великому братству…Он что? Правда сам поет? Признаться, я не сразу поверила своим ушам.

Вы не можете просто уйти,Вы напишете летопись кровью.

За собой оставляя в путиЧто глупцы называли любовью…Теперь я, кажется, начала понимать, почему его не убили, когда он семь раз перепевал «Балладу о пятнадцати сыновьях…». Даже владелец инструмента, сменив гнев на милость, заказал вина, устроился недалеко от стойки и заслушался.

Вы стоите над пропастью смело,Позабывшие свой путь домой.Победили… Но в этом ли дело?Сколько жизней там были ценой?Крепость взята, и враг был повергнут,А с меча тихо капала жизнь…Он сыграл заключительный аккорд, соскочил со стойки, вернул лютню хозяину со словами:

— И нечего было так орать!

После чего вернулся ко мне за стол и залпом влил в себя новую порцию эля.

Посетители разразились рукоплесканиями, кто-то крикнул «еще давай!». Но полуэльф, карикатурно откланявшись, сообщил, что выпивка стынет, под дружный огорченный вздох. Я взглянула на него как-то по-новому и решила, что пусть пьет, заслужил.

Не у меня же голова завтра будет болеть."

"До Вирта нам оставалось около двух дней пути. Если я еще могла, стиснув зубы, дотерпеть до города и первого местного постоялого двора, лишь бы не пришлось опять ночевать на тракте, то в верлене я не была так уверена.

Перед выездом из Карина Лесс влил в себя три склянки со странными жидкостями — наверняка очередной шедевр госпожи Тиэльской — и немного ожил. Черные круги подглазами прошли сами после сна, на восставшего мертвеца он походить перестал, но желание привязать его к кровати и удрать, пока выпутывается, меня не покинуло.