Дед

– Чифирь, что ли? – спросил Ганин.

– Он самый, – ухмыльнулся поп. – Умыкнул пачку чая под рясой, когда сюда вели. Пей.

Через пятнадцать минут Ганин смог встать и дойти до ведра. Отец Дормидон хотел было поддержать его под руки, но он отмахнулся – проделал эти несколько неуверенных шагов без помощи, обрадовался сам себе. Струя мочи ударила в ведро задорно и звонко. Жизнь возвращалась.

Ганин похрустел суставами. Сделал осторожный наклон. Присел.

– Ну, прямо богатырь, – сказал отец Дормидон. – Опорожнился, физкультуру сделал.

Ганин присел еще раз. И еще. Ноги устояли.

– Как жить-то теперь будешь, богатырь?

– Жить? – переспросил он и усмехнулся. – Сидеть буду – вот и вся моя теперь жизнь. А если выпустят, дальше пойду. Деда буду искать.

Он прошелся взад-вперед по камере и, пока ходил, рассказал священнику про деда. Рассказал про Москву: свой родной и одновременно неродной город, где дорос до тридцати трех лет и понял, что до сих пор жил зря.

Камера уместилась всего в восемь его шагов.

Он рассказал попу про бывшую жену и про Варю. «Девочка, – подытожил он, – хорошая растет, быстро». Он вспомнил, как однажды, уже после развода с Мариной, принес Варе платье. Он стоял и смотрел на это платье в магазине. Магазин светился праздником (дело шло к Новому году), роскошью, уютом, лицемерием продавцов. Платье было дорогим – настолько, что он вряд ли мог себе это позволить. Синее в белый горошек, с воротничком. Белая оборка внизу.

В итоге он купил платье. Дома вдвоем с Мариной они ждали, когда девочка переоденется, и в какой-то миг он подумал, что они снова семья, что ему не надо уходить.

Платье оказалось мало. Он вернулся в магазин, но там ему сказали, что это был единственный размер. Очень жаль, сказали ему. Очень. И счастливого Нового года.

– Девочка быстро растет… – повторил Ганин, стоя в камере, под землей, в месте, где он никому не был нужен и где недавно его пытались убить. – Не подошло платье.

Некоторое время они молчали. Потом отец Дормидон сказал:

– Молиться я буду за тебя.