Дед

Распыляемый в пространстве сквозняком, этот жуткий звук устремился к выходу из подземного каменного мешка, помчался к летней благости улицы, в ленивый жаркий провинциальный вечер. Путь, однако, оказался слишком долог. Пролетев над ступенями, звук растаял где-то в районе дежурной части, и улица ничего не узнала. Печень, почему-то решил Ганин, ему порвали печень.

Дубинка опустилась вновь, приземлившись на этот раз в район груди, и еще раз – на плечи, задев ухо. Полисмены отпустили Ганина. Он соскользнул вниз, как мертвая медуза, а дубинка все продолжала опускаться и ударять.

– Ироды! Прокляну-у!

Крик – словно дернули рубильником – отключил пусковые механизмы полицейских. На секунду все замерли, стали похожи на застывшие механизмы – ненужные, растерянные, отключенные от сети. Потом полицейский, который охаживал Ганина дубинкой, сказал:

– Хорош.

Дубинка скользнула в петлю у него на поясе, издала на прощание «резиновый» звук «фюить».

Полицейские выходили из камеры по очереди. Они ничего больше не говорили, их плечи ссутулились. Крик попа разрушил зловещие чары. Наваждение спало, миражи рассеялись. И если бы Ганин мог видеть их понурые спины, он бы подумал, что полицейским стыдно.

Крест

Глаза разлепились, и он сказал:

– Варя!

Но Варя была далеко.

Зато рядом была боль. «Что, Андрюшенька, – метнулась она к нему, обволакивая.

Стрельнуло в плечо, в грудь, в шею. Ганин лежал и боялся думать, что там с его печенью, разорванной, как ему казалось. Он собрался с духом, стиснул зубы и слегка надавил пальцами на правый бок пониже ребер. В боку потянуло, печень сказала: «Атата, Андрей», но вряд ли это свидетельствовало о необратимых травмах. Вопреки опасениям хозяина сегодняшнюю неприятность печень пережила.

Ганин вдруг понял, что лежит в луже… чего? Собственной крови? Он приподнял голову и осторожно повертел ею, заметил рядом ведро с водой – кажется, это все же была вода, а не кровь.

Проблема была в том, что он не помнил, как раздевался. Тогда кто мог его раздеть? И зачем? Его кольнула пронзительная догадка: сделать это могли полицейские. Рассвирепевшие, впавшие в безумие от собственного всесилия, они могли натворить с ним всякого, пока он был в отключке.