Дед

У меня рот на замке, – он провел двумя пальцами, большим и указательным, по рту, будто застегивая невидимую молнию. – Всем все ясно? – он обернулся к своим.

Зэки закивали, им хотелось уже, чтобы Кузьмич скорее стрелял.

– Скажи мне одно, – ствол вдавился в Ганинский лоб сильнее. – За что ты ребят-то? – Кузьмич смотрел на него поверх ствола. – Съемочную группу? За что?

– Правду хочешь?

– Твой смертный час. Можешь уже не стесняться.

– Правда в том, Кузьмич, что убили ребят вот эти, – он кивнул на толпу урок.

– Молчи, падальщик! – в бок вонзилась парусиновая туфля. – Я таких, как ты, без счета перевидал. Как за шкирку возьмут, весь мир у них становится виноват. А они сами – белые, чистые! Нипричемышные!

Ганин не обратил внимания на тычок фээсбэшника, хотя в боку кипятком разлилась боль.

– А знаешь, чего хотели? – продолжил он, глядя на Кузьмича. – Вот это.

Он пододвинул к ногам районного главы холстину с мечом.

– Артефакт. Княжеский клинок. Там еще золото было в мешках, так они, когда братьев кончили, его увели.

– Бреши, – сказал Кузьмич. – В последний раз простительно.

– Да ты на рожи их посмотри!"

"– А ты свою видел? – наклонился к нему Кузьмич. – Видел свою? Ты мне скажи, чего ты сюда приперся, москвич? Смерть свою искать? Вот и нашел!

– За дедом я пришел! За костями его! – выкрикнул ему Ганин.

– Русский – хрен этрусский! – скаламбурил Соловьев и хохотнул.

– Давай! Король урок верно говорит, – Ганин зачерпнул рукой прогоревшей земли и сунул себе в рот, пожевал. Потом схватился за пистолет Кузьмича и еще сильнее вдавил его дулом себе в лоб. – Являться к тебе буду! – он выплюнул землю. – Волком будешь выть от меня! И душе своей покоя не жди: за невинно убиенных сам знаешь, что бывает душе.