Дед

Откуда столько грации взялось в нем?

События той ночи остались в памяти Ганина набором распадающихся фракталов. Он помнил, что остановился по дороге, оперся о дерево, его вырвало. И тут же в темноте хмыкнули:

– Забоялся, Андрюха? – То был Солодовников-младший.

– Андрюха – человек тонкий, московский. Ему можно, – подхватил старший.

– Тише вы, черти, – цыкнул на братьев Виктор Сергеевич. – Переполошите людей.

– Водочки бы, – протянули, игнорируя, из темноты. – Для куражу.

Казалось Ганину, что смотрят на них из лесу глаза: звериные – не звериные, человечьи – не человечьи.

Лагерь чужой нашли неожиданно. Крались, крались, а в итоге прошли бы мимо, не наступи Серега на спящее тело.

– Что? – хрипануло тело, раззявило зубатый рот.

И в следующий миг Серега дурным голосом заорал:

– Лежать, паскуды! Перестреляю!

И затряс в воздухе ржавым обломком «шмайсера», надеясь только, что никто со страху не разглядит, что это обломок, отстрелявший свое, когда никого из них еще на свете не было."

"Поднялись другие головы: одна, другая, третья – коротко стриженые. И вот в одну Степан уже засаживал свинчаткой: «Ляг! Ляг, тебе говорят!» За свинчатку у Степана шел морской камень-голыш. Перед дракой надевал Степа пару строительных перчаток и вкладывал по камушку в каждую из них.

Резанул в темноте фонарь, выхватил пару лиц – искаженных, диких. Кто-то застонал, заорали: «Нога! Нога!» А Ганин был как тот дурачок в околдованном месте. Чудилось ему, что смотрит лес на их дела с укоризной, и будто бы голос какой нашептывает ему: «Эх, Андрюша-Андрюшенька, могилу ты себе роешь». И сыплют звезды с неба – ну точно как из сита.

– Чего встал? – окрикнули в спину. – Шевелись давай!

А в глазах все слепит и слепит. Изливается с вышин небесный огонь. Золотою стала поляна, золотыми сделались деревья и люди. Стоит Андрюха Ганин, вытаращился на свои руки – и поверить не может: золотые они, словно краской облили.

Рядом люди – суетятся, орут.