Дар берегини

Желтые капли с бока кринки падали в пыль, над ними вились и жужжали осы. Братья, оба средних лет, были отчасти похожи, только Держак был повыше ростом, пошире в плечах и покруглее лицом, а Легота к своим тридцати годам имел облысевший лоб, так что русые волосы начинались только на маковке, и носил в левом ухе серебряную хазарскую серьгу. Ради выезда в город он надел красивую голубую рубаху с отделкой желтым шелком, благодаря чему бросался в глаза среди простых серых и белых сорочек.

– Вон, гляди, – обронил Держак, обозрев толпу через плечо более низкого ростом брата.

– Кто? – Легота, придерживая кринку перед грудью, чтобы не капать медом на цветную рубаху, оглянулся.

– Да Шумята. С паробками своими. Гордый, как царь царьградский.

– Тьфу! – Легота опять обратился к кринке. – Было б на что смотреть. Пусть бы его леший в дугу согнут, тогда б я посмотрел.

– Идет к нам! – шепнул Держак и насупился.

– Всем день добрый! – раздался за спиной у Леготы радостный, дружелюбный голос.

Держак промолчал: он был из двоих братьев младше на пару лет и предоставлял Леготе отвечать первым. Сделав презрительное лицо, будто мед в кринке вдруг стал кислым, тот нарочито медленно обернулся.

– Чем торгуем? – повторил он. – Да уж не землей чужой, это как день ясен!

Перед ними стоял, сияя белозубой улыбкой, среднего роста молодец, с продолговатым, розовым от солнца лицом и русой, чуть в рыжину, приятного цвет бородкой, наводившей на мысли о корке свежего пшеничного хлеба.

– Да уж я слышал, что вы, Легота, перед людьми меня поносите, – нахмурился молодец в хазарском кафтане, засунув большие пальцы за тканый пояс. Голос его из приветливого стал раздраженным. – И не стыдно вам? Вы бы сами постыдились – свояченицы моей ткацкий стан третий год отдать не можете! Мать твоя, Легота, когда умирала, дочери велела забрать его, а он все у вас стоит!

– Твое какое дело? – Легота подбоченился свободной рукой.