Дар берегини

По гриднице пробежал возбужденный гул: взяв его на руки, Свен без слов признал дитя своим, чьим бы оно ни было по крови.

– Я принимаю это дитя, – объявил Свен, оглядевшись и живо добившись полной тишины, – рожденное от Ружаны, Лютославовой дочери, и признаю его законным моим сыном и наследником всего, что я имею сейчас и что приобрету в будущем. Прошу богов благословить его, дать ему здоровья и удачи. И даю ему имя – Лютобран.

Зачерпнув горстью воды из золотой чаши, которую держала перед ним Ельга-Поляница, Свен обрызгал макушку младенца.

Тот заплакал, но слабый плач двухдневного дитя заглушила буря радостных криков. Теперь всем стало ясно, почему Свен так спешил объявить красивую древлянскую пленницу своей женой: не чужое, а его кровное дитя она собиралась родить. А имя, унаследованное от ее отцовского рода, означало, что брак признан законным и стороной жены.

Ельга-Поляница, отдав боярыне чашу, снова взяла младенца на руки. Она сияла, будто сама стала матерью, не испытав неизбежных мучений.

Ее переполняло счастье. Единственный оставшийся в живых ее брат по отцу за какой-то год проделал путь, который иным не одолеть и во всю жизнь: из живущего среди челяди побочного хозяйского сына стал воеводой, одним из первых мужей Киева, богатым человеком, мужем знатной, прекрасной женщины и отцом здорового младенца-сына. Даже сядь он в самом деле на киевский стол, она не могла бы быть счастливее.

Оглядываясь и скользя взглядом по радостным, раскрасневшимся, полным пьяноватого, но искреннего воодушевления лицам, Ельга-Поляница вдруг будто споткнулась.

Ингер улыбался на своем высоком столе, глядя снисходительно, однако, вполне дружелюбно. В мыслях он видел, как через пару месяцев возьмет на руки собственного сына и даст ему куда более прославленное имя – имя самого Ельга киевского, имя властелина. Зато Ельга-Прекраса, сидевшая на особом кресле возле ступеней престола, не разделяла общей радости. Ее живот, тоже довольно большой – ей оставалось носить месяца полтора, – выпирал из-под красной, шитой золотой греческой далматики, а лицо было бледным, как шелк убруса. Голубые глаза ее источали холод предательского весеннего льда.

Невольно Ельга-Поляница прижала младенца к себе покрепче и повернулась спиной к престолу, собой загораживая племянника от этих русалочьих глаз. В сердце кольнуло тревогой, и впервые она осознала: их родственное соперничество, пока еще слабо проявленное, может привести к столкновениям, где ставкой окажется жизнь.