Чужая ноша

Боялась, видимо, родов-то… Видимо, и правда, чувствовала смерть свою. Ох она и мучилась, бедняжечка, когда рожала. Криком кричала, а акушерка-то и помочь толком не могла. От боли Тоня даже помешалась немного, бредила. Себя чуть цепочкой не задушила, на которой украшение носила, Иваном, видимо, подаренное. Мне это акушерка уже потом рассказывала. Вернула Тонечкины вещи вместе с порванной цепочкой, рассказав, что перед самой смертью Тоня с себя ее сорвала и на пол швырнула. Как Олечку родила, так и померла… Ох Иван и страдал.

Видимо, тоже от горя помутился, долго дочку не признавал, обвиняя ее в Тонечкиной смерти. А чем малышка-то виновата? Едва появившись на свет, осиротела… С девочкой я стала нянчиться. А потом Иван, когда уж немного оправился от смерти жены, предложил мне замуж за него выйти, чтобы я могла девочку удочерить и воспитывать ее. Вот так я и вышла замуж за твоего деда. Мужем и женой друг другу мы так и не стали. Иван все не смог забыть Тонечку, сам не свой без нее был, запил. Вот так и жили мы – Ваня пил, а я девочку растила. Прожили мы вместе недолго, меньше года. Иван следом за Тоней ушел. Напился зимой и, уснув где-то на улице, замерз. Не смог жить без Тонечки. Дочку так и не полюбил – не удержала она его. Вот такая история, Ларочка…Такая, деточка, жизнь.

Лариса, потрясенная, молчала. Рассказанная бабушкой история ввела ее в грустные раздумья.

– Ба, а что стало с той девушкой, которую мой дед перед самой свадьбой бросил?

– С Лидой? Не знаю.

Страдала она очень. А потом куда-то пропала из деревни. Кто-то говорил, что видел ее… Я из деревни вслед за Тоней и Иваном уехала и приезжала туда потом считанное количество раз – на похороны матери, да потом – на отцовы. Тонечку тоже на деревенском кладбище похоронили. И Ваню. Лиду я не видела и ничего о ней больше не слышала. Мама твоя очень похожа на Тоню, только глаза – Ивановы. Ты тоже, Ларочка, в эту породу пошла – светленькая и глаза голубые дедовы. Аленушка наша, царство ей небесное, пошла в породу отца вашего – совсем другой внешности…

Бабушка тяжело вздохнула и, бросив взгляд на настенные часы, всполошилась:

– Ба-атюшки! Лариска, опоздаешь ведь! Мне потом переживать, а ну-ка на автобус не успеешь. Заболтала я тебя, старая чукча… Давай-ка, быстренько! А я пока тебе пирожков в дорогу заверну.

Лариса на автобус успела, хоть и примчалась на автовокзал почти перед самым его отправлением.