Чёрный всадник

И хотя ему не удалось захватить посад, Юрась Хмельницкий не на шутку перепугался. Он послал двух гонцов к каменецкому паше с просьбой прислать полк янычар или четырехтысячный чамбул, но повстанцы перехватили этих гонцов и повесили при выезде из Немирова. Это вконец испортило настроение гетману.

— Мы должны что-то предпринять, — заявил он на совете, куда были приглашены все старшины — турецкие, татарские и украинские. — Не можем же мы сидеть все время в крепости… И оставить её, чтобы пройтись огнём и мечом по Подолью и покарать разбойников, тоже не можем: они тогда захватят Немиров… Единственный выход — пробиться кому-нибудь в Каменец и привести от паши сильное подкрепление…

— Двое уже поплатились головами, — осторожно вставил Многогрешный, опасаясь, как бы на этот раз выбор не остановился на нем.

Все молчали. Перед глазами ещё стояли лица повешенных, которых только сегодня похоронили. Никому не хотелось разделить их ужасную судьбу.

— Но ехать так или иначе придётся, — произнёс после паузы Азем-ага.

Ненко и Младен переглянулись. Каждые три дня они тайно встречались с Арсеном Звенигорой, рассказывали ему обо всем, что происходит в стане гетмана. Однако существенных сведений не было, так как ни от визиря, ни от паши давно уже не получал никаких известий и сам гетман. Они не раз говорили о том, что кто-то из них должен попасть в Каменец, чтобы там из первых уст узнать о намерениях турецкого командования.

— Разрешите поехать мне, — тихо сказал Ненко, пожимая незаметно руку отца.

— С кем? — быстро спросил Азем-ага.

— Думаю, что одному лучше.

Гетман одобрительно кивнул.

— Я всегда был самого высокого мнения об этом молодом аге, — обратился он ко всем. — И я тоже думаю, что одному легче пробраться незамеченным, особенно ночью…"

"Когда Младен и Ненко после совета остались вдвоём, Младен взволнованно прошептал:

— Ненко, сынок мой, я понимаю, что тебе нужно ехать, но заклинаю тебя, будь осторожен! Ведь сам знаешь, что рискуешь головой.

Ненко до сих пор не мог привыкнуть, что его называют сыном, что о нем искренне заботятся и волнуются за его жизнь. Никогда раньше, сколько он себя помнил, никто не проявлял подобных чувств ни о ком из янычар, людей без роду и племени, и теперь ему было как-то неловко и странно и вместе с тем радостно-тревожно на сердце. Такое настроение не оставляло его уже полгода, с тех пор, как он признал Младена отцом, а Златку сестрой.

— Не волнуйся обо мне, отец.