Четверо за спиной

Сначала ты с детства разбираешься в лекарствах, лучше, чем в игрушках. Потом учишься делать уколы и капельницы, чтоб помочь друзьям и соседям. А мне ко всему прочему взбрело в голову закончить курсы медсестер. На фестивалях, как ни страхуйся – обязательно что-то происходит, имеющийся врач не всегда успевает помочь всем пострадавшим. А с моей обостренной жалостью мне физически становится плохо, если не могу помочь всем, кто нуждается. Пусть даже и не просят об этом. Потому аптечка в моем рюкзаке всегда занимает места гораздо больше, чем одежда и косметика.

Полог шатра откидывается и заходит Горыныч в сопровождении худого оборванного старика с острым лицом и седыми, забранными в низкий хвост волосами. Его глаза мгновенно останавливаются на лежащем воеводе. Смотрит жадно, вижу, что хочет броситься к нему, но сдерживается.

- Это слуга воеводы - Хелиг. Схоронился, когда на отряд напали. Ждал помощи, а сейчас сам к нам пришел.

- Мой руки, помогать будешь, - киваю я старику. Мне не до церемоний, здесь работы за глаза.

Готовлю шприцы с антибиотиками и литическую смесь – сбивать зашкаливающую температуру. На мои манипуляции мужчины смотрят с широко раскрытыми глазами, но молчат. Верят.

Вытирающий руки слуга подходит ко мне и начинает промывать заскорузлые раны на загорелом теле. Вдруг лежавший неподвижно Беригор начинает хрипеть, тело выгибает дугой и обессиленно опускается на постель. Побледневший слуга подносит ладонь к носу, потом ухо к груди хозяина и смотрит на меня с ужасом и болью.

- Не дышит. Испустил дух воевода.

Воины в углу шатра рычат от отчаяния и бессильно сжимают кулаки.

- Да как так-то? Не мог Беригор….

- Ох, боги пресветлые!

Меня захлестывает такая волна злости на несносного вояку, что я едва могу говорить. Это что – все зря было?!

- Не в мою смену! – рычу я. - Сдохнет, когда я скажу! Отойди и не мешай!

Запрокидываю голову Беригора, складываю ладони на грудине, как учили, и начинаю делать непрямой массаж сердца.

Да, желательно, чтобы реаниматоров было двое, но мне учить и объяснять некогда. Сейчас дорога каждая секунда. Делаю десять быстрых, ритмичных нажимов на грудину, потом зажимаю его нос и выдыхаю в него воздух, плотно прижимаясь к его потрескавшимся губам своими. И снова жим, и снова искусственное дыхание. И снова. И снова. Я не вижу и не слышу ничего, передо мной только тело, которое я должна вернуть к жизни. Во чтобы то ни стало.

- Я не разрешаю.