Четверо за спиной

Вернемся, придется с мальчишкой заново поговорить, как следует. Влюбляться в учителя – это нормально, часто восхищение путают с чем-то большим. Но такое нужно прекратить резко и в самом начале.

Вот правда, чем дальше, тем предложение Драгомира сбежать в его сторожку, мне нравится все больше и больше. Устаю я от людей и их закидонов. Может в тишине леса и душа ныть перестанет, когда потухшие глаза Беригора вспоминаю. Не успел он мне ничего обидного сказать, но резанула меня его жалость. Наотмашь. Никогда еще так остро свою ущербность не ощущала.

Гнев, боль и обида кусали меня по очереди, не давая покоя. Я работала до изнеможения, до пустой гудящей головы. Только чтобы не вспоминать. Стараясь видеть перед глазами только домик волхва, уютное кресло и медвежью шкуру. Знаю, там мне будет спокойно. Потом. Когда вернемся. Если.

На следующее утро у девочки начали образовываться корочки. И я поняла, что самое страшное – позади. Она пришла в себя и первого, кого она увидела – был мой Добрыня.

После чего девчушка уже не замечала никого и ничего. Мы были только тенями, ее глаза непрерывно следили за широкоплечей фигурой своего спасителя. Каким-то образом она помнила, что именно он вынес ее из избы, после чего Добрыня занял всю вселенную маленькой девочки.

Мы снялись с лагеря и двинулись дальше. Малышка ехала с Добрыней, безропотно перенося все тяготы пути. Такого кошмара как в ее деревне мы больше не видели. В других поселениях болезнь не успела развернуться как следует.

Поэтому действовали по накатанной: карантин, прививки, огонь. Волчата делали уже ставшую привычной работу, скупо обмениваясь словами. Лишней болтовни никто себе не позволял. Слишком много горя и смертей видели наши глаза.

Как-то сразу мои ребятки повзрослели, возмужали. Хотя я по-прежнему видела в них мальчишек, внутри зауважала. И, наверное, стала чуть мягче к ним относиться, признав в них равных. А они в свою очередь, несмотря на мои запреты, ненавязчиво оберегали как могли. Отдавали лучшую еду, которой было немного, так как на охоту почти не оставалось сил, а у селян мы ничего не брали.

Устраивали меня с максимальным комфортом, старались побаловать то горсточкой ягод, то каким-то свежесобранным неподалеку чайным напитком. Это, честно говоря, сильно подкупало. Теперь мы были не просто командир и солдаты, а скорее - семья, которая делала одну грязную работу на всех. Потому что кто-то должен это делать.

Не всегда все проходило гладко.