Черный Паук

Почему-то под балконом с утра толклись люди. Это оказался всего второй этаж, поэтому слышимость была прекрасной, и Славка слушал с утра ругающихся милиционеров, которым рухнувший кабель разбил фонарь на крыше кабины, потом других, которые на ватных ногах спустились с двадцатиэтажки, пробежав бегом до самой крыши и обратно, по пути проверяя каждый этаж.

Потом местное пожилое население собралось обсуждать ночные события. Бесчисленные бандитские шайки, оказывается, устроили войну и нагромоздили гору трупов. Особенно усердствовал пресловутый Черный Паук, который под шумок унес на двадцатый этаж недостроенной гостиницы милиционера.

Пенсионерки никаких конкретных подробностей не приводили, а главным образом механически повторяли с разными интонациями пожелания неизвестным бандитам перестрелять друг дружку до последнего. Относительно Черного Паука мнения разделились, поскольку бандитскую кровь он хлебал с ещё большим удовольствием, чем милицейскую.

На балконе оказалось полно перепрелых тополиных листьев, налетевших сюда ещё в прошлом году по крайней мере, а также грязных стеклянных банок и полусгнивших брусков и реек, предназначавшихся когда-то для какого-то домашнего мастерства. Славка присовокупил к этому хламу кривой и ржавый железный пруток, на котором съезжал по кабелю, и решил, что в квартире, судя по беспорядку и запущенности балкона, обитают алкаши, а может, всего один алкаш.

"Пьяниц он никогда не боялся, потому рискнул сменить положение: руки уже совершенно занемели, поскольку находились под телом, прижатые к бетонному полу. Славка медленно повернулся на бок, стараясь, чтобы бруски со спины скатывались без лишнего шума. Подняв глаза, заметил, что рыжая от старости марля, наколоченная на форточку, шевелится на сквозняке.

И Славка решил: будь, что будет, а у него уже сил никаких нет. Он осторожно снял с себя трухлявые бруски, отложив их в сторонку, пошевелил руками и ногами, пробуя, насколько они послушны его воле, и поднялся. Черт с ними, с алкашами, может, они спят или ушли сдавать стеклотару.

Он легко поставил ногу на карниз, а рукой схватился за оконную поперечину, продрав ветхую марлечку.