Чернокнижник. Черная Месса

Не застыло как если бы погрузилось в прозрачный цемент, но именно замер. Вот только Дума это нисколько не успокаивало.

Внутри него все вновь горело. Легкие превратились в раскаленную домну, а воздух — в расплавленный метал. Алекс хотел прокашляться, но боялся что первый же спазм сожжет до тла горло и язык.

Это был совсем другой огонь. Не где-то на уровне души, что-то эфемерное, влияющее на разум. А вполне себе живой, настоящий огонь. Как если бы кто-то рядом разжег костер.

Глаза высохли, словно в камере резвился песчаный самум, принесший жар арабских пустынь.

Камера стремительно уменьшалась. Сперва до размеров кладовки, потом до гроба, а вслед за последним вздохом — до объема спичечного коробка.

Дум хотел вздохнуть, но не мог.

Он барахтался в кипящей смоле, мысленно выцарапывая горящие глаза и пытаясь откусить угольно — черный язык. Наверху, будто лунный блик на водной глади, рябило отражение камеры. Дум видел, как он все так же сидит на металлическом стуле, с покрытой кровью грудью, но вот только это был обман.

Сотни рук, покрытые гнойными струпьями, вынырнули из раскаленной мглы. Они обхватили тело юноши, обвивая его разъяренными змеями. Изо рта вырывались горящие пузырьки мгновенно вспыхивающего кислорода.

Сквозь толщу булькающей от жара смолы Дум расслышал крики и стоны. Но самое страшное было вовсе не в их обреченности и буквально физически ощущаемой печали, а в голосах.

Алекс слышал голоса.

Они звали его.

Думский вновь сидел на стуле. Легкие спокойно качали воздух, а глаза больше не вытекали из глазниц, оставляя ожоги на высушенных щеках.

— Проклятые небеса, ну и запашок!

Парень вздрогнул и повернулся насколько позволяла физиология. В самом темно углу камеры на полу человек, больше всего подходивший под описание ""преподаватель колледжа"". Скорее всего учил тот литературе и работал не в самом престижном заведении.

Очки с широкой пластмассовой душкой темно синего цвета, льняная мятая рубашка, украшенная странным гербом с подбитым орлом. Джинсовые брюки, ремень увенчанный блестящей бляхой и туфли столь старые и разношенные, что, наверно, казались удобнее домашних тапочек.