Черная вода

Но тогда капли черной воды могут попасть на землю, а это означало бы природную катастрофу, поэтому такой вариант отпадал.

— Тан-гиль, — устало сказал он, — Ты помнишь юрту в восточно-азиатских степях?

Тот некоторое время молчал, потом сказал хриплым голосом:

— Я помню множество юрт.

— Я имею в виду вполне определенную юрту. Ту, в которой ты жил, и убил свою мать.

Тот закричал так, что Натаниель чуть было не оглох:

— Заткнись, ты, хилый бастард! Что ты понимаешь в этом!

— Я знаю об этом не так уж и мало.

Тенгель попытался оторвать от плиты ноги, но у него ничего не получилось.

"Натаниелю ясно было одно: если ему удастся сейчас сломить сопротивление Тенгеля Злого, он должен ослабить его ровно настолько, чтобы тот смог открыть кувшин с водой зла. В противном случае никто на земле не сможет это сделать, и кувшин так и останется лежать в ручье, распространяя вокруг себя гибель и разрушение, подобно тому, как это происходит с отходами современного химического производства.

— В ту ночь, когда ты был зачат, в колдовском зелье кое-чего не хватало, — сказал Натаниель.

— Всего там хватало! — рявкнул Тенгель так, что эхо отдалось на леднике.

— Нет, не хватало, — упорствовал Натаниель, — Не хватало того же самого, что отсутствовало в колдовском зелье в ту ночь, когда ты родился.

— Заткнись, дерьмо!

— Там не хватало мандрагоры, тебе это известно?

— Не нужна мне никакая мандрагора! — завопил Тан-гиль, стараясь заглушить своим криком страшные слова Натаниеля.

— Ты получишь свой кувшин. Но сначала мне нужно кое-что выяснить. Теперь я знаю, чего не хватает в твоем характере. Знаю, почему ты убил свою мать.

Тенгель бился, как безумный, в зубах адских псов; острые зубы впивались ему в руки, но он не обращал на это внимания — он испытывал перед Натаниелем дикий, потусторонний страх.

— Заткнись! Заткнись! Заткнись! — кричал он без перерыва. — Я не желаю слушать, не желаю слушать, не желаю слушать тебя! Отпустите мои руки, дьяволы! Я хочу закрыть руками уши!

Натаниелю, разумеется, не было теперь дела до его слов, он пребывал в таком умственном напряжении, что даже не чувствовал боли в своем израненном теле.