Чекисты

В звучащих докладах ощущается пульс запретных страстей и злоумышлений. Мы, чекисты, всего лишь зрители в этом странном театре текущих событий. Но иногда становимся главными действующими лицами и прерываем особенно непристойные эпизоды бесконечной пьесы, именуемой борьбой беспокойного человеческого рода за власть и жизненные блага, волшебными словами:

– Не дергаться! НКВД!..

После получасового совещания Фадей кладет передо мной пачку документов. Налагаю резолюции: «Ознакомлен», «Согласен». На одном пишу красным карандашом: «Запрещаю!» И не удерживаюсь, дабы вслух не добавить нецензурное слово в отношении инициаторов.

– Что-то сегодня ты зол и нелюдим, Ермолай, – усмехнулся Фадей. – Язва желудка открылась? Или нервишки мучают?

– Нервишки, – буркнул я.

– Ну, это не страшно. Язва хуже, – зудил он, подсовывая новые бумаги на подпись. – Это ответ в Москву… Это в райком…

Это занятие прервал наш шифровальщик, появившийся с пачкой входящих шифротелеграмм. Читать и расписывать каждую – тоже моя обязанность.

– Там и для вас есть, Фадей Пантелеймонович, – сказал шифровальщик.

Я открыл папку. Сверху лежала ШТ с надписью «Для Селиверстова».

– Для тебя, – протянул я ее Фадею, чтобы он ознакомился, пока я буду расписывать остальные.

От первой же ШТ у меня глаза на лоб полезли. К японцам перебежал начальник Дальневосточного управления НКВД. М-да, все смешнее и страшнее. За этот год немало высокопоставленных сотрудников Наркомата были арестованы, некоторые самоубились. А теперь вот к врагам бегут.

Между тем Фадей прочитал свою шифротелеграмму. И сообщил:

– А кулаков тех, что кассу леспромхоза заныкали, мы, кажется, вычислили, товарищ капитан. При раскулачивании наших мироедов загоняли на выселки в три области на Дальнем Востоке. Я связался с тамошними оперативниками, чтобы проверили, кто у них с места жительства дернул, примерно схожий по приметам. Ну вот они и есть."

"Я пробежал глазами лист бумаги с красной шапкой. Выходило, у нас теперь два подозреваемых: Аким Плетнев, двадцати девяти годков от роду, и Нестор Иванов, двадцати четырех лет.

– Думаешь, они? – спросил я.