Бывший муж

А потом я возился с ремнями, стараясь пристегнуть ребенка по всем правилам. На улице потеплело, мокрый снег сменился мелким моросящим дождем. Мелкая в своей люльке, наверняка ее кулачки крепко сжаты. Я стою на улице, курю, вода с неба холодит кожу, норовит забраться за шиворот. Курю и смотрю через покрытое каплями стекло на ребенка. И горечь затапливает изнутри. Здесь где-то, на четвертом этаже будет ее мама, и мне страшно думать о том, что она может не увидеть свою дочку.



— Мы сильные, — сказал я дочке и завел двигатель.

И всю дорогу до дома ехал со скоростью в сорок километров в час, доводя до бешенства всех остальных водителей. Плевать. Пусть спешат. А я… я везу домой два с половиной килограмма. Маленького человека, который не плачет, словно плакать не умеет.

Она и правда не плакала. Лежала и смотрела сосредоточенно в пространство. Я водил ладонью перед ее лицом, иногда она следила. Иногда утомленно закрывала глаза и засыпала сама по себе. Я развел смесь, но пила она мало и вяло, словно и это ее утомляло.

Завтра придет педиатр, нужно будет спросить нормально ли это, быть такой тихой и так мало кушать. Иногда малышка сопела до того тихо, что появлялся соблазн приложить зеркало к ее губам, поймать дыхание, убедиться в том, что она жива.

Но к ночи она все же покакала, доказав, что очень даже живая. Я порадовался и испугался — мыть было страшно, страшно брать на руки без защитного кокона конверта. Я решил, что кучи влажных салфеток для первого раза достаточно. А потом она вырастет и станет не так страшно.

Только надо кормить, больше кормить, чтобы скорее выросла.

Ночью я проснулся. В квартире темно, только из прихожей струится свет. Не понял поначалу, что меня разбудило, а потом… Девочка плакала. Тихо, и как будто особенно горько. Безутешно. И словно не человеческий детеныш плачет, а подменыш, нечто такое, что не принадлежит этому миру. Я тяжело поднялся, развел смесь и все же решился взять ребенка на руки.

Сейчас она сосала лучше, смесь пузырилась в уголке рта.

Видимо, проголодалась. Сосала и медленно засыпала. А я сидел, держал на руках ее невесомое тельце и ощущал… одиночество. Сейчас оно было особенно сильным, именно сейчас, ни днем раньше, и маленький ребенок вовсе не служил защитой от него. Закрыл глаза. Вспомнил нашу старую съемную квартиру. В холодные дни шторы сквозняком шевелило. С тараканами мы сражались, но они иногда заползали через вентиляцию от соседей, жирные, черные, неповоротливые и юркие одновременно.