Буря Жнеца. Том 1

В него был налит когда-то яд, убивший трех летерийцев в тронной зале – убивший Бриса Беддикта.

Праха не было. Как и меча Бриса.

Брутен Трана подозревал, что, вернись этот человек сейчас, он снова столкнется с Руладом и сделает то же, что и прежде.

В тот раз, не видимый Руладом – новый император лежал искромсанным на полу, – Брутен сунул нос в залу. Одного пугливого взгляда хватило, чтобы оценить ужасную точность разделки. Брис Беддикт был изящен. Как ученый, отбивающий слабый аргумент, он действовал с такой легкостью, как будто завязывал мокасины.

Хотелось бы видеть сам поединок, стать свидетелем артистизма этого трагически погибшего летерийского мечника.

Брутен стоял, глядя на покрытую пылью и паутиной урну.

И молился о возвращении Бриса Беддикта.

Узор постепенно обретал форму, и все же Странник, которого когда-то знали как Турудала Бризада, консорта королевы Джаналл, не мог постичь его значения. А чувство беспокойства было ему незнакомо. В самом деле, думал он, невозможно представить более нелепое состояние ума для бога – здесь, в центре его владений.

Да, он знавал времена жестокости; он попирал ногами прах мертвых империй, но даже тогда он видел свое предназначение ясно и непогрешимо. А хуже всего то, что узоры всегда были его страстью, он гордился мастерством в этом тайном языке, не видя соперников.

Так кто же затеял со мной игру теперь?

Он стоял в сумраке, слушал журчание воды, стекавшей по какой-то невидимой стене, и смотрел на седанс, на выложенный каменными плитками Обителей пол – основу его царства.

Перед ним расстилался узор. Соединяются несовместимые фигуры. Смысл скрыт до последнего момента – и тогда будет слишком поздно, завершение отрежет все пути для бегства. Ты думаешь, я ничего не сделаю? Но я не просто одна из твоих жертв. Я – Странник. Моя рука поворачивает судьбы. Все, что происходит будто бы случайно, сотворено мной. Такова непреложная истина. Так было всегда. Так будет всегда.

И все же на кончике языка ощущался страх, словно бог день за днем сосал грязные монеты, пробуя богатство империи на язык.

Хрустящий шорох движения, и изображение, вырезанное на плитках… расплылось. Ни одна Обитель не открывала себя.

Седанс был в таком состоянии со дня смерти Эзгары Дисканара. Странник был бы дураком, если бы не заметил связи, однако осмыслить ее только предстояло. Возможно, дело не в смерти Эзгары, а в гибели седы.