Бунт Хаус

Когда я трусцой поднимаюсь по ступенькам в библиотеку, мои мысли несутся со скоростью мили в минуту.

Вряд ли это было дружеское сообщение. С другой стороны, в этом весь Рэн. Я не ожидала от него ничего романтичного. Честно говоря, я была удивлена, что он вообще прислал сообщение.

Я нахожу его именно там, где он сказал, в секции поэзии, среди Рильке, Гюго, Китс и Вордсворт. Склонив голову над книгой, с растрепанными волосами, свисающими на лицо, как это всегда бывает, его силуэт словно очерчен в свете, льющемся из огромных окон позади него.

"Рэн не тот, за кого себя выдает. Не совсем. Да, иногда до него трудно добраться, а иногда он холоднее, чем ледниковые воды Антарктиды. Но в нем также есть глубокая, тяжеловесная часть, которую он никому не показывает. У меня такое чувство, что он и мне не показал эту свою сторону.

Его рот еще немного двигается, пока он продолжает читать, но уже вслух…

«Мы смотрим в то, что было, в то, что будет,

Томимся по тому, чего и нет,

Хотим блаженно спать, но нас страданье будит

И омрачает наш счастливый смех,

И песни грусти нашей – веселее всех.

Ах. Значит, он знал о моем присутствии. Отлично. Я беру себя в руки, ведя яростный разговор с моим сердцем, убеждаясь, что оно знает, как себя вести, когда я прохожу мимо стеллажей, направляясь к нему.

— Опять Байрон? — спрашиваю я.

Он отрицательно качает головой.

— Шелли. Он тоже был ублюдком. Беспробудный пьяница. Бабник. Бросил жену и обрюхатил другую женщину.

— Мэри Шелли. Я читала об этом.

Рэн тихо закрывает книгу и смотрит на меня краешком своих зеленых глаз.

— Как и все лучшие мастера, он был в полном дерьме.

— Это стихотворение не прозвучало так уж ужасно. Просто печально.

Рэн улыбается и медленно опускает взгляд на книгу.

— Оно называется «К жаворонку». Одна из самых знаменитых его работ.

— О чем оно?

— О прошлом и будущем. О страхе смерти. Об иллюзиях и невежестве. О том, что даже самые сладкие песни о любви окрашены грустью.