Чужой ребенок

А Хазар свел воедино твое появление, очень рассчитанное, потом ты еще поговорила на приеме с кем-то московским… И про нападение на тебя… Ты сама сказала, никто не видел… Все сложилось в паззл…

— Но ведь я не могла же про завод Шишку расскзаать! Я же вот только-только…

— А этот вопрос тоже сильно беспокоил. Искали. Но решили, что и ты такой отвлекающий элемент, чтоб Хазара занять… И он бесился, что это удалось… Если бы ты знала, как бесился…

Я с трудом себе могу представить бесящегося Хазарова. Да и не желаю. Хватит того, что вживую видела…

Но вообще удивительно.

Он же тогда, ночью, пришел ко мне, совершенно уверенный, что я — тварь. Предательница. И занимался сексом, словно наказывал. И все равно… Целовал, гладил… Как так?

А потом?

Эти его слова: “Признайся… И я… Забуду… Разберусь с ними… Тебя оставлю себе…”

Я закрываю глаза, вспоминая хриплый, мучительный шепот, бешено горящие глаза… И все внутри каменеет от боли. Опять.

То есть, он, зная, что я предательница, все равно не хотел меня отпускать? Это что же за… чувства такие? Ненормальные? Больные?

— Ань, ты чего такая бледная? — голос Ляли пробивается через морок воспоминаний, — давай, чаю вот еще… Успокойся, пожалуйста… Пожалуйста…

— Да я в порядке, — улыбаюсь через силу, выдыхаю.

Дурость какая…

И это его: “Похудела…”

И шершавая ласка пальца по губам…

Черт! Да зачем это мне? Зачем?

— Зачем это мне? — вырывается вопрос, и Ляля его понимает правильно.

Тянется ко мне через стол, накрывает руку своей ладошкой, смотрит жалостливо:

— Не знаю, Ань… Это благо такое или наказание… Мне иногда кажется, что второго больше, чем первого…

— У меня определенно… — я уже прихожу в себя, смаргиваю злые слезы, — ладно… И сейчас ты чего хочешь от меня?

— Поговори с ним, Ань.

Глава 64

Вот как, значит? Поговори…

Я с новым интересом смотрю на Лялю. Милую, солнечную, абсолютно располагающую к себе девочку… У Хазара свое понимание о совести, да.

— Что тебе пообещали, если уговоришь?

Голос мой звучит слишком уж язвительно.

— Ничего не пообещали, — Ляля опускает голову и густо краснеет, но теперь мне ее румянец не кажется нежным и красивым. Хотя, если объективно, наверно, он такой и есть, просто я уже не вижу этого… — Никто не знает, что я здесь… Правда.