Брат, мсти за любовь!

Ты моя опора… Только не надо меня учить, ладно?

— Да я тебя не учу…

— Ну тогда цыц… Сейчас мы операцию провернем… Или забыл, как девок раньше смывали?..

— Да нет, все помню…

Таракан свое дело знал хорошо. И Штурм умел останавливать машину впритык к жертве. И сейчас не облажался. Дверца «мерса» открылась беззвучно. Таракан вытянул руки-грабли, чуть вышел из машины и схватил монашку. Та даже и понять ничего не успела, как оказалась в салоне.

Таракан зажал ей рот, захлопнул дверцу. И перетянул ее через себя, усадил на освободившееся место между собой и Кубометром.

Монашка мычала, дергалась, пыталась освободиться. Но ничто уже не могло помочь ей. У Таракана ведь не руки — тиски.

— Это ограбление, мадам! — прикалываясь, сообщил Кубометр.

И вырвал из рук монашки ее коробку.

— Так, посмотрим, что там у нас!

Он сбил днище, и ему на колени посыпались какие-то монетки. И бумажек хватало… Именно бумажек. Разве сто-, тысячерублевки — это деньги?

— Дерьмо! — брезгливо поморщился Кубометр и словно какую-то заразу сгреб с себя и монеты, и бумажки.

Монашка уже перестала биться как курица, которой отрубили голову. Утихла. Типа, смирилась. Таракан даже руку с ее рта убрал.

— Это не дерьмо, — тихо сказала она. — Это лепта…

— Какая еще на хрен лепта?

— Женщина пришла в храм к богу, — спокойным, увещевающим голосом начала она. — И у нее было всего две монетки. Лепта — это очень мелкая монетка. Но она отдала их все. Она отдала богу все, что у нее было. Господь наш Иисус Христос сказал, что никто не дал больше, чем она…

— Слушай, ты чо мне тут туфту какую-то втираешь?

— Ты нераскаявшийся грешник.

— Вот поет, вот поет… Заткнись, поняла?

— Как скажешь. Я замолчу. Но ты не волен надо мной…

— Волен. Еще как волен! Вот вдую тебе по самые яйца, узнаешь тогда, волен я или нет…

Монашка стала белой как мел, задрожала. А потом вдруг успокоилась.

— Значит, господь наш хочет узнать силу моего смирения, — себе под нос пробормотала она.

— Вот-вот, смирись… И получай удовольствие…

Они приехали в загородный дом. Кубометр велел Штурму отвести монашку в комнату с решетками — была такая. И крепко запереть ее. Можно было бы и в подвал ее сунуть, к Антоше и Эльдарчику. Но там не на чем будет ее иметь. А в комнатушке той хоть кровать есть.

Кубометр отправился к себе. Комната его самая большая в доме. Но грязная, неухоженная, паутина в углах. И не мебель тут, а насмешка.