Браслет императрицы

Ко мне тут же подошел какой-то господин средних лет, с представительной внешностью бывшего лакея и предложил четыре фунта сельди в обмен на мою меховую муфту…»

Надежда решила, что эта часть дневника, может быть, и познавательна для любителя истории, но не имеет практического интереса, и пропустила несколько страниц. Потом еще несколько опять были вырваны – должно быть, из соображений безопасности. Наконец записи продолжились. Цвет чернил снова сменился – теперь они стали синими и лучше качеством.

Кроме того, немного изменился почерк – он стал тверже, увереннее, крупнее. Из этих признаков Надежда сделала вывод, что эти записи отделяет от прежних значительный перерыв.

«Я думала, что не испытаю ничего подобного после смерти Поля. С. вернул мне радость и смысл жизни, вернул мне веру в себя. Какой он сильный, решительный, яркий человек! Рядом с ним и я чувствую себя значительнее и ярче, даже работать я стала лучше, во мне словно проснулось второе дыхание. Кстати, С.

вовсе не разделяет тех вульгарных представлений об искусстве, которые процветают среди новых властителей России. Он знает и любит французскую живопись, хвалит Кончаловского и Машкова и меня поощряет к поиску новых путей. Он считает, что через десять – пятнадцать лет жизнь в России кардинально изменится, люди станут лучше, чище душой, даже внешне красивее. Под влиянием нашей любви я начала новую большую работу – свой автопортрет. Это будет не просто автопортрет… впрочем, говорить и тем более писать об этом рано».

– С. – значит Стрижаков! – обрадовалась Надежда. – Отец Сергея Сергеевича!

После короткого перерыва записи продолжались."

"«Что ж, получилось вовсе недурно. С. говорит, что это – лучшее, что я создала. Возможно, возможно. Впрочем, он прав – половину работы я не смогу нигде выставить, по крайней мере в ближайшие годы. Его коллеги, все эти твердолобые партийные крестоносцы, излишне строго относятся к красоте женского тела. Они считают это проявлением буржуазного перерождения.

Я невольно вспоминаю великого испанца с его прекрасной подругой Марией дель Пилар Тересой, вспоминаю двойную картину на шарнирах во дворце князя Мануэля Годоя и хочу создать нечто похожее. Тем более что у нас сейчас такие же пуританские нравы, как тогда в Испании. С. говорит, что у него есть мастер, который вполне может сделать такую раму…»

– Интересно, о ком это она пишет? – вслух проговорила Надежда.