Босая для сурового

Любил я ее… Или мне только хочется это помнить, а на самом деле я жестко набросился на нее, и озверело трахал всю ночь…

Если бы малышка не противилась, стал бы я использовать ремень? Стал бы, но не так. Не до синяков на ее руках затягивать его, до остроты, но не до боли. Сука!

Сажусь на корточки рядом с Машей. Кажется, она действительно спит. Ее губы припухшие и искусаны до запекшейся крови. Щеки бледные, глаза прикрыты под трепещущими ресницами.

Сжимаю зубы, и перевожу взгляд на ее руки. Они все еще жестко зафиксированы моим ремнем за ее спиной, от чего на бледной коже уже образовались отметины и ссадины.

Помимо этого на бедрах, талии и попе Маши я отчетливо вижу красные следы от пальцев, которые уже начинают превращаться в синяки. Это сделали мои руки. Мои. Дьявол! Впервые в жизни мне становится не по себе, до тошноты, до дрожи в теле.

Стараясь как можно меньше прикасаться к нежной коже, быстро развязываю руки малышке. Отбрасываю этот чертов ремень в сторону, будь он неладен.

– Маша, посмотри на меня.

Проходит несколько долгих секунд моего дикого ожидания ее реакции, прежде чем малышка распахивает свои красные от слез глаза. Ее взгляд расфокусирован и рассредоточен, однако как только она приходит в себя, диким зверьком смотрит на меня. В глазах ее я впервые читаю такую лютую ненависть и страх, которые режут меня на куски без ножа.

Проглатываю этот ком. Ей хуже. В сотню раз. Одни только бедра с засохшей на них кровью чего стоят.

– Девочка, я обидел тебя вчера.

Девочка молчит. Только подобралась вся резко, и в дверь спиной вжимается, как только меня узнает, словно боится. Меня боится, мать ее!

Руками своими грудь прикрывает, и смотрит на меня так…невыносимо просто.

– Тише, не трону. Не бойся. У тебя болит где-то?

Снова молчит, дышит лишь хрипло. Дикий маленький зверек."

"Тяжело вздыхаю, проклиная уже себя на этот грех как только можно, и глаза прикрываю.

Не трогаю ее больше. Встаю и подхожу к шкафу, переступая через одеяло, которое все еще на полу валяется. Вынимаю оттуда чистую простынь, расправляю ее, и накрываю ею Машу, давая ей возможность, наконец, прикрыться. Я действую без слов. Мне нечего сказать. Ей, кажется, тоже.

Я понимаю, что никакие слова не смогут смыть то, что я сделал с ней вчера.