Борель. Золото [сборник]

Говорят даже, что вы дочь бывшего золотопромышленника, оттого и получили заграничное образование. (Он умолчал о скандале с Варварой.) Вот с этой поездкой опять начнутся вздохи о замене вами Клыкова.

— О чем вы? Какая замена?

Татьяна Александровна насторожилась и уронила в колени пепел.

— О том, что Клыков для нашего дела устарел. И мы, большевики, такие выводы сразу превращаем в действие, без особенных драм. Вот как дело обстоит, по правде говоря.

Она что-то хотела оказать, но под окном послышался топот и голоса шахтеров.

— Смена, — сказал Гурьян, застегивая легкую оленью доху.

Он протянул руку и неожиданно спросил: — А где ваш муж, Татьяна Александровна?

Вандаловская опустилась на кровать и широко открыла глаза. Гурьян понял свою опрометчивость.

— Муж? — она оправила сарафан, пряча оголенную, сверкавшую белизной ногу. — А разве я вам не говорила? Он погиб на Уральском фронте еще в двадцатом году.

Гурьян шел домой неторопливо. На своих извилистых дорогах он много видел женщин, и так случилось, что ни одна из них не привлекала его.

6

Катя вошла в белом халате. Бледно-голубые стены палаты скрывали ее фигуру. И Косте показалось, что к нему приближаются только смородины глаз и яркий рот девушки. Она беззвучно села на стул и положила на бритую голову парня теплую, слегка дрожащую руку.

— Ну, как ты?

Костя ожидал, что эти опечаленные глаза вот-вот брызнут слезами, загорятся упреком. Он не выдержал взгляда Кати и тихо ответил:

— Хорошо… хотел выходить, да не выписывают.

— И волосы такие хорошие остригли. А я сейчас была у Морозова и Ларьки. У Супостата дела немного хуже. Ваши все вышли на работу. Теперь у нас три шахты переведены на две смены.

Костя поморщился от боли. На мгновение ему представились захлебистые звуки гармошки, звон разбитой бутылки, озлобленные выкрики парней. Поняв его, Катя продолжала.

— Кое-кому отломилось за это головотяпство, — она веселее взглянула в побледневшее лицо Кости, — тебя костюмом премировали.

— Все волына. — Он повернулся и виновато поднял влажные глаза. — Я теперь много думаю. Совестно. Как только поднимусь, пойду проситься к Бутову.

— Чего совестно? — не поняла она.

— Всего совестно… и тебя особенно. Опять же Нил может не принять за такие художества.

— Примет, Костя. Я сама пойду к Гурьяну.

Она взяла его отмывшуюся, исхудалую руку, сквозь сероватую кожу которой выступали синие жилы.