Больше, чем страсть

Ливер болит весь, но вроде острой нехорошей боли, говорящей о кровотечении или серьезном повреждении внутренних органов, не чувствуется. Так, руки-ноги – пошевелил – болят, но вообще-то фигня – синяки верняк, может, трещины есть, но без переломов. В общем и целом диагноз неплохой – более жив, чем мертв.

Да, спасибо, что негде братьям горцам развернуться было. А дотерпеть, отъехать в безопасное место и вытащить его на просторную площадку да оторваться по полной от души, это не в кавказском характере, требующем немедленного возмездия.

И Казарин начал внимательно прислушиваться к разговору горячих парней.

Ехали они долго. Наверное, дня два.

Жара в фургоне стояла непомерная, мужчины остужались у открытых окон, но на пол ветерок практически не долетал, и Даниил варился в луже собственной подсыхающей крови и пота. Саднило, болело и ныло все тело, а вскоре начало и зудеть под засыхающей коркой крови.

Даниила вытаскивали, отводили отлить в сторону, глумливо насмехались, когда он падал на колени и разбитыми пальцами неуклюже расстегивал ширинку, но больше не били, давали пить, завязывали руки и снова бросали назад в фургон.

Его не кормили, не разговаривали с ним – только выводили в туалет и давали пить. Когда дорога принялась круто подниматься в горы и трясти начало, как в барабане стиральной машинки, у Казарина из разбитых ран открылись все возможные кровотечения сразу, а ребра, ему казалось, так вообще доломались окончательно. Причем все.

Но любая дорога имеет особенность заканчиваться. Закончилась и эта.

Даниила выволокли из машины и потащили куда-то, ухватив под руки с двух сторон. Он попытался осмотреться, но за излишнее любопытство получил удар прикладом по голове – не вырубающий, предупреждающий, без души и силы. И все же успел заметить каменные деревенские дома типичного горного аула, примостившегося на крутом склоне, много деревьев вокруг.

Тропинка, по которой его тащили, попетляв среди заборов домов, вывела их процессию за деревню и закончилась возле круглого отверстия в земле, прикрытого поржавевшей решеткой.

Казарин вздохнул всей грудью до боли в пострадавших ребрах и внутренностях, запрокинул голову и посмотрел в это удивительное небо уцелевшим глазом.