Ад

Но ее ожидания не оправдались, рассказ Головина оказался неожиданно коротким, и в нем не было упоминания ни о прогулке, ни о походе в магазин или в парикмахерскую — Николай Дмитриевич тщательно следил за тем, чтобы хорошо выглядеть, и регулярно стригся.

— Разве ты сегодня не выходил? — на всякий случай уточнила Люба.

— Нет, Любочка, я дома был.

— Почему? Сегодня такая хорошая погода…

— Куда мне выходить? Я уже старый, Любочка, а там холодно, ветер дует.

— Папа, ну где ты нашел холод? На дворе июнь. Да, немного прохладно сегодня, но ты мог бы надеть куртку или плащ.

— Нет, деточка, — упрямился Николай Дмитриевич, — мне это не по силам и не по возрасту. Я уж лучше дома посижу.

— Что случилось, папа? — нахмурилась Люба. — Еще вчера ты гулял и ходил за хлебом, позавчера ты был в поликлинике, а сегодня вдруг заявляешь, что ты старый и выход из дома тебе не по силам. Что произошло? Ты заболел?

— Я здоров, насколько это вообще возможно в моем возрасте, — сдержанно ответил Головин.

— Папа! Что ты такое говоришь? Ты еще проживешь…

— Три дня назад Евгений Лебедев умер, — грустно произнес отец. — А сегодня в новостях сообщили, что умер Окуджава. А они оба ведь были моложе меня. Зажился я, Любочка, подзадержался на этом свете. Видно, и мне уже пора.

— Прекрати, — рассердилась Люба. — Даже слушать не хочу.

Но отец не стал вступать в дискуссию, а вместо этого пустился в воспоминания о том, как смотрел спектакль «Холстомер», когда Большой драматический театр из Ленинграда приезжал в Москву на гастроли, и какой потрясающий был в этом спектакле Евгений Лебедев, и как жаль, что такого великого актера больше нет. Вспоминал он и Булата Окуджаву, и его стихи и песни, мода на которые началась еще в шестидесятые годы.

— Андрюша Бегорский подарил вам с Родькой его пластинку на свадьбу, помнишь?

Люба мысленно ахнула.

— Папочка, с твоей памятью надо мемуары писать, а не к похоронам готовиться, — пошутила она. — Ты в отличной форме и сам это понимаешь.

Но все уговоры оказались бесполезными. Почему-то именно после этих двух последовавших друг за другом смертей Николай Дмитриевич начал резко сдавать, перестал выходить из дома и стал считать себя по-настоящему старым.