Ближе, бандерлоги!

Отложив гитару, Лаврик встал, улыбнулся почти беззаботно:

— Ладно, все в порядке, мужики…

И вышел быстрой, энергичной, деловой походкой. Какое-то время Мазур с Лихобабом сочувственно переглядывались, вдруг Лихобаб сорвался с кресла и почти крикнул:

— Что стоишь, живо!

И первым кинулся к двери. Тут только до Мазура дошло, и он метнулся следом.

От их двери до конца коридора, где выходило на плац высокое окно с полукруглым верхом — обычное окно построенной в пятидесятые казармы — было метров десять.

Мазур метнулся, но Лихобаб опередил, ударом ноги выбил тяжелый пистолет, поймал его в воздухе и ловко поставил на предохранитель, сунул в карман. Развернул Лаврика лицом к себе, крепко встряхнул, зажав тельняшку в кулаке, злым, свистящим шепотом выговорил:

— Ты что это? Гимназистку тут лепишь? — и снова выпустил очередь ядреной боцманской матерщины.

— Лаврик, — сказал Мазур, — ты что, в самом деле…

Лаврик медленно протянул:

— Не хочу я идти клиентом в собственную систему…

Глаза у него по-прежнему были пустые, отрешенные.

— Да пошел ты! — взревел Лихобаб, разжал вцепившиеся в тельняшку пальцы и залепил Лаврику две оглушительных пощечины, справа, слева. Встряхнул его, словно ребенок плюшевого мишку: — А ну-ка живо пришел в себя, декадент паршивый! Стреляться он вздумал, как последняя хлюзда!

Нутром почуяв постороннее присутствие, Мазур обернулся.

— Сгинь! — цыкнул на него обернувшийся Лихобаб, единственный из них троих пребывавший сейчас в родной форме с повседневными погонами.

Матросик обалдело козырнул, повернулся через левое плечо и улетучился, как призрак.

— Ну что, оклемался?

— Оклемался, — сказал Лаврик. — Пушку отдай.

— Могу и отдать, — сказал Лихобаб, неторопливо вытягивая пистолет из кармана. — Если дашь слово офицера, что больше так дурить не будешь.

— Слово офицера, — вымученно улыбнулся Лаврик. — Бывает, нахлыв…

— Ну ладно, — сказал Лихобаб, сам затолкнул пистолет в кобуру и звонко защелкнул деревянную крышку.