Битва веков

Корни же сей смуты к князю Старицкому тянутся.

— Ну и что? — не понял Андрей. — При чем тут князь Михайло? Старицкий из гнезда новгородского. Новгород же себя Ганзой по старой памяти числит. Не подчинения, а власти жаждет. Права Магдебургского[3].

— Так ведь князь Михайло у Старицкого в друзьях близких…

— А хоть бы и так! Он у Старицкого, я Воротынского другом себя считаю. Да и ты, Алексей Данилович, мыслю, тоже. Что же теперь, всех скопом в ссылку отправлять? Когда воеводу Петра Шуйского выродки наши ляхам предавали, князь Михайло уж не первый год в Кирилло-Белозерском монастыре маялся.

— Отказываться от дружбы с князем Михайло не стану, — решительно бухнул кубком по столу боярин Басманов. — Однако же ныне царь наш в молитвах и печали после измены вскрывшейся пребывает. На бояр Репнина и Кашина епитимью наложил, покаяния требует. Ничто его не радует, ничто ему не по нраву. Не ко времени о милостях его просить.

— Так я ему всегда не по нраву случался, Алексей Данилович, — усмехнулся Андрей.

"— Тебя и так никто тронуть не рискнет, Андрей Васильевич! — прямо-таки изумился старший Басманов. — Так, други?

— Знамо дело, княже! Кто же не знает тебя, Андрей Васильевич? Ведаем, человек ты царю близкий, — разноголосо подтвердили боярские дети.

— Помню, еще два года тому указывалось тебя без спросу пропускать в любое время, — добавил боярин. — И иных повелений боле не случалось.

— Да? — удивился Зверев. — Думал, забыли все про то давно.

— На царской службе ничего не забывается, Андрей Васильевич. Ни плохое, ни доброе, — задумчиво сообщил старший Басманов. — Эх, была не была, не забуду и соседушку! Коли завтра придешь, с тобой вместе за Михайло Воротынского царю поклонюсь. По наряду мне аккурат завтра рындами командовать.

— Завтра? — Зверев потер потный лоб. — А получится завтра-то? После такого пира отлежаться бы денек не мешало.

— Прости, княже, но я опосля в вотчину свою и спросился отъехать. Потому как поход супротив Польши сорвался и люди ратные ныне в большом числе не потребны. В поместье же, княже, уж два года земля не родит, смерды лебеду и кору ивовую жрут, а иные и пухнут с голодухи.