Безжалостные клятвы

Мистер Китт еще больше понизил голос:

– Он мертв?

Роман подозревал, что его отец играет за обе стороны – и за Дакра, и за «Кладбище». Ну конечно, он же хочет оказаться с победителями, неважно какой ценой. Теперь Роман знал это наверняка.

Мистер Китт увяз слишком глубоко. Он ничего не знал о богах подземного мира, ничего – о жизни на фронте и о ранах, которые оставляют когти войны, а «Кладбище», несмотря на весь энтузиазм, похоже, было крайне неорганизованным. Они провалили попытку покушения, и теперь за это будет расплачиваться весь город.

– Не знаю, – ответил Роман.

– Что значит не знаешь? Сработала бомба или нет?

– Сработала, но твой человек утащил меня, не дав увидеть последствия.

Мистер Китт снова начал расхаживать по комнате. Но теперь он выглядел уверенным, как будто, зная о состоявшемся взрыве, можно делать следующий шаг.

– Мы должны…

Его перебил холодный сквозняк. Стены задрожали. Люстра зазвенела. Паркет застонал под парой тяжелых ног.

Роман знал этот звук, это ощущение. Его отец замер, как будто тоже это узнал.

– Лезь под стол, – прошептал мистер Китт, больно хватая сына за руку. – Спрячься там. Не выходи, пока я не скажу.

Роман выдернул руку, но страх отца был заразительным. Ужас комом подкатил к горлу.

– Я не могу здесь прятаться. Слишком поздно.

– Делай как я говорю, сынок. Я не хочу тебя потерять.

Мистер Китт вышел из кабинета и закрыл за собой дверь, оставив Романа в прокуренной душной комнате.

Он дышал ртом, но не шевелился.

– Мой господин! – воскликнул отец. – Что случилось?

Последовала неловкая пауза. Наконец Дакр заговорил, и дом словно бы усилил его голос:

– Я хочу, чтобы все мои оставшиеся офицеры и солдаты выстроились в коридоре. Сейчас же.

Роман услышал топот сапог, когда все бросились исполнять приказ. Среди этих офицеров будет лейтенант Шейн с признанием Романа как с гранатой. Лейтенант Шейн, который, без сомнений, считает, что его предали, поскольку Дакр по-прежнему цел и невредим.

Роман оскалился; сердце трепетало в груди. Он бросился к отцовскому столу, подавляя кашель, и зажег спичку. Быстро достал из кармана обличающее письмо и, держа за уголок, поджег."

"Понаблюдав за тем, как бумага скручивается и дымит, уронил остатки на ковер и затоптал жадные языки пламени. Голова по-прежнему болела, но он не поленился бросить обгоревшую спичку в пепельницу к остальным окуркам, которые оставил отец.