Бездомыш. Предземье

Не нужно заглядывать в лица бойцов, чтобы увидеть накрывший крепость облаком страх. Даже мне, ничего толком не знающему про материковые нашествия хортов, понятно, что звери внизу ведут себя не как звери. Та орда, что накатывалась в том году на посёлок, была стаей. Эта уже куда больше напоминает ватагу охотников. Почему так — не знаю, но ясно одно — это плохо. Вот прямо очень.

— У них лестницы.

В голосе вернувшегося к воротам майора удивление смешалось с обидой.

— Долбаные, мать его, лестницы! — прорычал он уже громче и злее.

Но вопрос ответа не требовал. Да и не было на него ответа у лысого одарённого, как не было его и у каждого из защитников форта. Ответа не было, а вопрос был. И лестницы были. Корявые, грубо связанные из жердей и палок, но достаточно длинные, чтобы достать до верха стены. Их как раз выносили из леса здоровенные хорты с неправильным, слишком светлым окрасом меха.

— Смотрите!

От опушки к пересекающему вырубку тракту, аккурат напротив нас и ворот, шагал к форту, волоча в одной лапе дубину и сжимая в другой большой щит из прекрасно знакомой мне коры дубояра, настоящий хорт-великан, покрытый густым мехом пепельного цвета.

— Не стрелять! Рано! — гаркнул на торопливого лучника майор.

Гаркнул? Нет. Еле пискнул. Именно такая мысль первой промчалась в моей голове, когда мигом позже по поляне к форту покатился рёв седого хорта.

— Рашма гах, фаха! Божо го сахаг! Хадрас! То сады дар га!

Проревел, постоял три секунды и вперёд спиной, прикрываясь щитом от возможных стрел, двинулся обратно к лесу. Мы в молчании провожали его взглядами. Ну и здоровенная туша. Даже у такого сутулого башка в двух саженях от земли. Разогнётся, так все три будет в нём. И веса, поди, пудов двадцать, не меньше. По-настоящему старый хорт. Но, что он ревел? И кому?

— Язык хортов? — вопросительно посмотрел я на Гогу.

Но ответил стоявший по-прежнему рядом с нами майор.

— Какой к йоку ещё язык хортов?! — рявкнул сжимающий кулаки имперец. — Не нужны им слова. В башке у них всё, — постучал он себя по лбу.

И только тогда ожили лишённые бровей и ресниц глаза одарённого. Гога вжал свою круглую, похожую на яйцо, голову в плечи и хрипло прошептал:

— Низверженный… Сам князь тьмы обратился к нам, братья. То не хорт молвил… Проклятая речь.