Безбашенный

И сделаю все, чтобы утешить моего Антона. И для того, чтобы он после все-таки рассмотрел во мне женщину!

Я даже начинаю искренне веселиться, — однозначно, этот концерт и вечер — самые счастливые в моей жизни! Как гора с плеч!

Но…

Ровно до того момента, пока она не соглашается на танец с Антоном!

Я вижу, КАК они танцуют, — и сердце, да что там — я сама просто разваливаюсь на куски!

Это ведь не танец, — это намного больше!

Я вижу, как он дышит ею, как смотрит, как почти целует, — и она, бессовестно, бесстыже, при всех этих людях, при женихе — отвечает ему тем же!

Черт! Да Антон ненавидеть ее теперь должен! А он… Он тянется к ней все равно! Неужели он способен даже и такое ей простить?

Ничего этот вечер не меняет, — понимаю, и сердце тяжелым камнем опускается куда-то вниз.

И что? Разве я позволю этой шлюхе жить и наслаждаться своим триумфом? Выйдет замуж за одного, который ее боготворит и пылинки сдувает, а бегать будет к Антону, который обожает ее не меньше? Вот так она представляет себе дальнейшую жизнь?

О, нет! Этого я никак не могу позволить!

Поэтому после того, как парни уезжают, а мы с остальными еще остаемся, чтобы собрать реквизит и закрыть с заказчиком денежный вопрос, я подхожу к Асколову, отводя его в сторону.

"Не будет этой стерве такого счастья! Пусть ее жених узнает, из чего сделана его «богиня» на самом деле! Пусть потеряет их обоих и останется ни с чем! Надеюсь, Асколов не настолько идиот, чтобы простить такое!

Глава 52

АНТОН

— Эй, ты! — даже не оборачиваюсь, когда окрик прилетает мне в спину.

Не то, чтобы я бегал от какого-то мелкого хулиганья, что шастает по улицам, — просто всегда не хочется тратить время на бессмысленную драку. Хотя навыков бокса, которым научил меня Слава и восточных единоборств, которыми я занимался с самого детства, легко хватает, чтобы растолкать толпу таких вот уличных бойцов, старающихся поживиться содержимым карманов одиноких ночных прохожих.

Продолжаю идти вперед, всунув руки в карманы джинсов.

Снова моросит ледяной осенний дождь, и его мрачность вполне совпадает с той хренью, что у меня внутри.

Ожог уже прошел, и сейчас накатывает тупой депрессняк, унылое бессилие что-либо сделать или изменить.

Блядь, — я ни хера не понимаю!

Она ведь так на меня смотрела. Так…

Блядь, — сердце снова дергается, будто на ниточках и ожог возвращается пульсирующей болью.