В тихом городке у моря

Иван посмотрел ей в глаза, осторожно дотронулся до ее волос, удивившись их пышной легкости, и наконец поцеловал. Что он испытал? Это были странные чувства. Она нравилась ему, но той бешеной страсти, которая накрыла его с Лизой, точно не было. Не было и обычного нетерпеливого возбуждения. Нежность, умиление, теплота – странное чувство, будто он целует ребенка, сестру.

Они снова гуляли по улицам, и он пытался быть веселым, легким и остроумным кавалером и собеседником. Впрочем, говорил один он – Марина молчала, смущение и напряженность никуда не исчезли ни у него, ни у нее.

Домой вернулись поздно, почти в час ночи, и их, к счастью, никто не встречал – домашние спали. Иван захотел чаю, и Марина, не поднимая на него глаз, быстро и ловко накрыла на стол и села напротив. Он взял ее за руку и полушепотом стал говорил, что она прекрасна и ей давно надо перестать смущаться и принимать это как данность. Она залилась нежным румянцем, смутилась еще больше и молча кивнула, пытаясь согласиться со сказанным.

На следующий вечер ее дома не было, зато была Нонна, смотревшая на него как-то странно – с ожиданием, что ли? Или ему так казалось?

– Какие планы на выходные? – осторожно спросила она.

Он разозлился на этот невинный вопрос и едко спросил:

– А что, билетов в театр больше не предвидится? Ну или хотя бы в кино?"

"– Ваня! – Нонна посмотрела ему прямо в глаза. – Я ведь не плету интриг, ты знаешь, это не про меня. И ничего не делаю специально. А то, что я хорошо к тебе отношусь, так ты и сам знаешь.

А Маринка… Да, я была бы рада, даже больше скажу – счастлива, если бы у вас все получилось. Ну уж прости за мою откровенность. Повлиять на это я не могу. Получится – хорошо. Не получится – никто не виноват. Я права? А вот осуждать меня… Это зря, Ваня. Она моя дочь, и я за нее беспокоюсь, потому что все про нее понимаю. Ты мне как сын – слишком дорого дался. – Нонна улыбнулась. – Так в чем же мое преступление?

Иван сделал усилие, чтобы заговорить:

– Нонна Сергеевна, все так.

Я все понимаю, поверьте! Осуждать вас? Нет, никогда! Да я вам жизнью обязан! – Он задохнулся от волнения, подошел к окну. – Я материал отработанный, вот в чем проблема. И там, внутри, – он постучал себя по груди, – ничего нет, понимаете? Пустота. Пустыня. Ничего не осталось. Все выжжено и загажено, как на мусорной свалке. И сильно смердит. Зачем я Марине, такой юной, чистой, чудесной? Зачем? Что я могу ей дать? Только измучаю, только заставлю страдать.