Берлинский синдром

Музеи террора, оккупации, геноцида, депортации. И часто находятся в том же здании, где располагались офисы КГБ. Даже когда люди уходят, здания остаются. Печально, что такие места существуют, но они необходимы, ты согласен? Люди должны знать о них?

В звучании ее голоса он слышал настойчивость, чувство собственности, и что-то заставляло его нервничать.

— Разве тебя не волнует, что ты не имеешь отношения к этой истории? — Это была не ее история. — Можно устраивать фотовыставки, набрать фотографий на целую Kнигy, но это не твоя история, тебя там не было…

Он смотрел, как по ее лицу расползается боль.

— Энди, я не пытаюсь присвоить историю. Просто делаю фотографии и выкладываю их для всех. И мне не хочется навязывать другим свое мнение… надеюсь, что не хочется.

— Клэр, сами по себе здания ничего не расскажут тебе. Внутри них были люди, которые и должны отвечать за все содеянное.

Она пожала плечами.

— Люди могут ужасно поступать друг с другом. И мы снова все повторим, в тех же самых зданиях. Скорее всего, мне просто хочется, чтобы здания рассказали свою историю, вот и все.

Сосредоточенно глядя на экран, он прокручивал снимки дальше.

— Здесь нет твоих фотографий.

Он поднял фотоаппарат, навел на нее объектив и нажал кнопку.

— Почему у тебя нет татуировок? — задает он вопрос. Они лежат в постели, и он водит пальцами по ее спине, удивляясь, какая нежная у нее кожа, такая бело-розовая. Нет, даже не розовая, а скорее бежевая. Снова не то: она какая-то другая, белая поверх розовой. Ее кожа жадно впитывает в себя красную пульсирующую влагу из того, что находится под ней. Белая с румянцем, как у свиной туши, висящей на крюке у мясника.

— Потому что татуировки есть у всех остальных.

— А если все говорят, что небо голубое, ты скажешь, что оно красное?

Она хмурится, глядя на него, и поджимает губы.

— Со временем татуировки тускнеют и расплываются, превращаясь в размытые пятна, — отвечает она, не желая огрызаться.