Белая сирень

Герман чувствует свой запах, который не перекрывают ароматы дорогого парфюма и дезодоранта. Это запах ненависти, ручьём сочащийся из всех его пор.

Её руки пытаются отодрать его от себя, но скользят, цепляясь за рукава испорченной рубашки.

Господи, ещё чуть-чуть! Он уже не может выносить эту пытку. Вместе с протяжным стоном Герман, наконец, обретает любовь и покой.

Он утыкается в плечо девушки. Её волосы лезут в рот, липнут к коже. Всё его тело болит, ноет, но в то же время необыкновенная наполненность внутри успокаивает его и убаюкивает.

Рыжая надрывно кашляет, и Герман качается на ней в такт её движениям, словно младенец на руках у матери в период грудного донашивания.

Рука девушки отталкивает его голову в сторону. Она закрывает глаза ладонью и отворачивается. Кажется, сейчас их слёзы смешались, и Герман, приоткрыв рот, слизывает солёную влагу с её шеи.

Герман не слышит шагов за дверью. За той, другой дверью, с улицы. Лишь когда в замке поворачивается ключ, и в комнату вваливается Макаров, Герман с трудом поднимает отяжелевшую голову.

– Гера! – голос Степана звучит глухо и недобро. Ему наплевать на то, что он видит. Он смотрит Герману прямо в глаза и когда понимает, что тот не в состоянии реагировать, хватает его за шиворот.

Рыжая тут же выкатывается из-под Германа и ползёт в сторону тахты. Тищенко видит, как её зад качается из стороны в сторону.

– Что тебе надо? – Герман вяло отбивается, но Макаров не отступает и, продолжая держать в крепких руках, ощутимо встряхивает.

– Гера, послушай меня внимательно, – он склоняется к самому уху Германа. – Скажи спасибо, что я дал тебе время и не приехал сразу. Два часа назад нашли трупы. И там, кажется, твоя Ника.

17

Чудов, восемь лет назад

Кажется, отсчёт пошёл именно тогда, с той ночи.

Ольга легла, но ещё долго не могла уснуть, чувствуя, как кончики обстриженных волос покалывают шею, и всё время хочется завернуть несуществующую уже прядь за ухо. Спонтанный, глупый детский поступок. О чём она думала?

Была глубокая ночь.

Оля не слышала, когда пришла тётка. Её разбудили мощные удары в дверь. Кажется, от них задрожали даже кровать и стены. К ним никто никогда не приходил по вечерам и, уж тем более, ночью. Место между язычком звонка и металлическим диском тётка прокладывала картонкой – такая вот прихоть, поэтому вместо звука раздавалось лишь глухое дробное жужжание, словно муха попала в паучью сеть."

"Вскочив, Оля спросонья наощупь побрела в коридор. Споткнулась об обувь.