Бегущая могила (ЛП)

Страйк узнал Джайлса Хармона, который вел себя с достоинством и серьезностью, подобающими человеку, собирающемуся получить почетную степень; Ноли Сеймур, чьи одеяния сдержанно поблескивали и выглядели так, словно были сшиты специально для нее; высокого, красивого и покрытого шрамами доктора Энди Чжоу; молодую женщину с блестящими волосами и идеальными зубами, которую Страйк распознал с сайта церкви как Бекку Пирбрайт, и еще несколько человек, среди которых были лягушачьеглазый член парламента, чье имя Страйк не узнал бы, если бы Робин не указала его в письме с фермы Чепменов, и мультимиллионер-упаковщик, который махал рукой ликующей толпе в манере, которую Страйк отнес бы к разряду нелепых.

Это, как он понял, были директора церкви, и он сфотографировал их на телефон, отметив отсутствие Мазу Уэйс, а также тучного, с крысиным лицом Тайо, которому он разбил кусачками голову на периметре фермы Чепмена.

Сразу за доктором Чжоу, попав в край света прожектора на экране, когда доктор сел за стол, стояла блондинка средних лет, волосы которой были завязаны бархатным бантом.

В тот момент, когда Страйк смотрел на эту женщину, экран сменился черным, проецируя письменную просьбу выключить все мобильные телефоны. Пока Страйк подчинялся, его американская соседка вернулась в ряд, заняла свое место и, наклонившись, стала шептаться с кем-то из своих спутниц.

Свет еще больше приглушился, усиливая предвкушение толпы. Теперь они начали ритмично хлопать. Призывы “Папа Джей! — наполнили воздух, и наконец, когда зазвучали начальные такты “Героев”, зал погрузился в темноту, и с криками, отражающимися от высокого металлического потолка, пять тысяч человек (за исключением Корморана Страйка) вскочили на ноги, свистя и аплодируя.

Джонатан Уэйс появился в свете прожекторов, уже стоящих на сцене. Уэйс, чье лицо теперь заполнило все экраны, махал рукой в каждый уголок стадиона, время от времени останавливаясь, чтобы протереть глаза; он качал головой, прижимая руку к сердцу; он кланялся и снова кланялся, сжимая руки в стиле “намасте”.

Ничего лишнего: смирение и самоуничижение выглядели совершенно искренне, и Страйк, который, насколько он мог судить, был единственным не хлопавшим в ладоши человеком в зале, был впечатлен актерскими способностями этого человека. Красивый и подтянутый, с густыми темными, едва посеребренными волосами и квадратной челюстью. Если бы на нем был смокинг, а не длинная королевски-синяя мантия, он бы вписался на любую красную ковровую дорожку мира.