Анти-Горбачев-4

— Да ладно вам, — горько усмехнулся Романов, — я же вижу, вы ни черта не понимаете, что со мной происходит… вот что сделайте… найдите и пригласите сюда Чазова, может он что-то поймет.

— Будет сделано, Григорий Васильевич, — взял под козырек Лебедянцев, — в кратчайшие сроки.

Не совсем в кратчайшие, конечно, сроки, но в течение дня Чазова отыскали и доставили пред светлые очи генерального секретаря.

— Приветствую вас, Евгений Иванович, — сказал слабым голосом Романов, — присаживайтесь, поговорим.

— И я тоже рад вас видеть, Григорий Васильевич, — ответил тот, усаживаясь на стул. — Наше расставание прошло как-то не совсем здорово…

— Согласен, — не стал отпираться генсек, — возможно, я поторопился со своими решениями. Но как говорится в народной пословице — лучше поздно, чем никогда. Я был неправ тогда на даче в Зеленом городе, поэтому приношу свои извинения.

— Извинения приняты, — ответил с довольным видом Чазов, — рассказывайте, что с вами стряслось…

Через час Романов смог сам встать с дивана и дойти до книжной полки.

— Встретимся в шесть вечера после войны в трактире У чаши… хотя нет, могу задержаться, приходи в половине седьмого.

— Я понял ваш юмор, — с небольшой задержкой отреагировал Чазов, — однако давайте закончим наши дела."

"— Так уже закончили, — отвечал ему Романов, поставив Швейка на место, — а относительно вас завтра выйдет отдельное распоряжение, ожидайте… да, а у вас-то самого как со здоровьем?

— Довольно странно задавать такой вопрос врачу… — сказал Чазов.

— Почему же, — парировал генсек, — есть же такая греческая, кажется, максима — врачу исцелися сам. Иначе какой ты врач, если себя вылечить не в состоянии…

— Понял, Григорий Васильевич, — смиренно склонил голову Чазов, — мне ведь тоже немало лет, 56 уже, а в этом возрасте сами знаете — если встаешь утром и у тебя ничего не болит, это значит, что ты умер…

— Я оценил ваш юмор, — продублировал генсек слова медика, — кстати — вы же, кажется, говорили, что родились рядом с этим… с Зеленым городом, где мы встретились.

— К сожалению, не удалось, Григорий Васильевич, — потупил голову Чазов, — другие заботы навалились.