Алмазы Джека Потрошителя

Позволяю Абберлину самому закончить подаренную мысль.

– Заявиться в мой дом? Он не посмеет. – В голосе инспектора маловато уверенности.

– Все знают, где сейчас Кэтти. И что ты слишком занят делами, чтобы проводить время с ней. А она так беспечна. Мне вот открыла дверь. Любому откроет. Не сегодня – завтра. Не завтра – когда-нибудь. Ты не сможешь все время быть с нею. Поэтому уезжай. Увози ее. Или хотя бы спрячь.

Я складываю зонт и снимаю шляпу, позволяя редким каплям касаться волос.

– Завтра – послезавтра я получу деньги.

Абберлин потер щеку и сказал:

– Есть мысль получше. Только нужна ваша помощь, док…

– С превеликим удовольствием.

Кэтти было страшно. Она утешала себя, напоминая, что точно так же боялась идти в дом, построенный на углу улиц, темный, будто гнилой древесный ствол. И кляла свой длинный язык, зацепивший инспектора. Он был странен, а Кэтти странные люди пугали.

Повезло и тогда.

И теперь тоже, всенепременно повезет.

Абберлин обещал. Он не нарушит слово. Смешно, что Кэтти когда-то его боялась. Хороший он. Добрый. Только доверчивый очень, ну прямо как дитя. И страх перед Абберлином сменился страхом за него.

Колечко это дурацкое с зеленым камнем.

– Как твои глаза, – сказал Абберлин, надевая колечко на палец.

"Про войну он вспоминать не любил. И кричал по ночам. Когда о прощении просил, еще ладно. А вот когда ту, другую, вспоминал, то Кэтти ревновала. Кусала себя за руки, случалось, что до крови. Злилась.

А вот теперь колечко.

Кэтти потрогала камень. Наверное, колечко дорогое. Двадцать фунтов? Пятьдесят? Или сто? Слишком много, чтобы Кэтти приняла, а она приняла, ведь той, другой, Абберлин не дарил колец, и, значит, Кэтти для него важнее.

Конечно. Он ведь все для Кэтти делает.

И прячет даже.

Выходили через черный ход. Кэтти заставили переодеться в мужское, и еще пальто Уолтера накинули, будто бы это он из дому уходит. Абберлин остался.