Алмазы Джека Потрошителя

Когда же вышло так, что тело, свое, родное, жилистое, некогда терпеливо сносившее и голод, и холод, и ночные смены на разгрузке-погрузке, вдруг проржавело? И ведь говорили же… доктор, Полинка. Верка опять же, а он не слушал. Все виделось – молодой.

Небо на плечи кинь – выдержат.

– Герман Васильевич, – врач протянул визитную карточку. – С сердцем не шутят. И другого кого отправили бы в больницу насильно.

– Другого и отправляйте.

– Вот. Возьмите, пожалуйста. В любое время. По малейшему поводу. Звоните.

Рецептик он тоже дал, и Герман Васильевич принял его не столько с благодарностью, сколько с надеждой.

Вдруг да лекарство это, чье название выведено все тем же нечитабельным почерком, который понимают лишь фармацевты – что это, как ни глобальный заговор? – поможет. Вернет все, как раньше. Жирок с боков растворится, а одряхлевшие мышцы в прежнюю силу войдут. И сердечко застучит в старом ровном ритме.

Конечно, выйдя из поликлиники, Герман Васильевич посмеялся над этой своей внезапной мечтательностью. Прошлого не вернуть.

Осталось настоящее. И что в нем? Братец с безумной женушкой. Верка мертвая. Полинка ненужная. И прочие куклы. Власть над куклами есть, а радости – нету.

Почему так?

Герман Васильевич от водителя отмахнулся, велев убираться ко всем чертям. И тот убрался, предоставив начальству свободу.

Гречков шел по городу, гадая, доживет ли до весны. Раз или два появлялось у него желание вернуться, сдаться на милость знакомого-незнакомого врача, но подобные порывы Герман Васильевич душил.

Он очнулся на набережной.

Было пусто. Черная река ползла меж бетонных берегов, принимала пенные потоки из старых труб. Стайка коричневых уток клевала заплесневелый батон. И мальчонка в дрянном пальто с чужого плеча глядел на них с завистью. Он был невысоким, тощим и лохматым. Намокшие пряди прилипли к лицу, закрыв и глаза, и брови, и мальчишка только и делал, что пряди убирал.

В руке он сжимал камень.

Герман Васильевич стал за тополем: ему был виден и мальчишка, и утки, увлеченные батоном. Юный охотник подбирался на цыпочках, почти сродняясь с дождем, и у него почти получилось дойти.

Он и камень бросил, и попал, вот только плотное птичье оперение оказалось надежным щитом. Утки взлетели, закружились, оглашая окрестности отвратными звуками.

– Не вышло? – поинтересовался Герман Васильевич, покидая укрытие.

– А тебе какое дело, дядя?

– Есть хочешь?

– Да пошел ты… – Паренек отбежал, но недалеко. И утки опустились на землю, заковыляли к размокшему батону.

– Пойдем.