Александра (СИ)

И она любила меня. Она подарила мне сына. А ведь я должен был умереть там, тогда ещё, когда нас зажали литвины с ляхами. Но ты отсрочила мой уход. Главное, что после меня останется мой сын. Сашенька, сбереги его, прошу тебя.

— Конечно, родной мой. Он так похож на тебя.

Иван улыбнулся. Прошептал:

— Люба моя ненаглядная. — Замолчал. Я плакала.

— Царевна, всё готово. Вода нагрета. Чистые тряпицы тоже есть. — Услышала я Божена. Посмотрела на мужа. Поздно. Его глаза оставались открытыми, но в них уже не было жизни. Священник подошёл к нам.

— Царевна, раб божий Иоан Фёдорович преставился. Ты ничего не могла уже сделать. — Сказал он тихо. А я смотрела на мужа и не верила, что его уже нет. Мне надо было рыдать. Биться в истерике, но я молчала. Даже слёзы, что лились у меня только что, стали высыхать. Посмотрела на священника.

— Делайте своё дело, отче. — Отошла от смертного ложа супруга своего. Посмотрела на воина стоявшего при входе. Вспомнила его имя — Еремей. Он был своего рода заместителем моего мужа.

— Кто? — Еремей не понял вопроса.

— Крымский бей Мурад.

— Но крымчаки пошли все на Польшу.

— Не все, небольшая часть пошли на Русь. Бей Мурад поганый бей. Он своих нукеров заставляет мазать наконечники стрел бараньим жиром и потом даёт загнить ему. Специально, чтобы даже простая рана стала смертельной. У меня ещё с десяток пораненных доходят так же. Двое уже умерли.

— Где эта тварь обитает?

— В низовьях Дона. Там его кочевья.

— Мне нужна эта тварь живая.

— Царевна. У него пять сотен сабель. Правда мы хорошо его побили. С сотню его нукеров точно уложили. Сначала пушками, потом стрелами. А под конец опять пушками. Но он всё равно остаётся сильным.

— И что? Плевать сколько у него сабель. Мне он нужен, и я получу этот кусок падали.

Я посмотрела на мужа. Он лежал умиротворённый. Черты его лица разгладились. Спи, любимый. Прости меня, что не смогла раньше прийти. И я отомщу за тебя. Жёстко, даже жестоко. Показательно, чтобы ни одна тварь кочующая даже не смела близко подходить сюда, подходить к моей семье.

Глава 21

Всё повторяется. Идёт за веком век.

И вновь в окне, день окровавленного солнца.

О, как же ты безумен, человек,

Испивший злобу до конца, до донца.

Кровавых рек не обмелеют берега,

Костями устланы поля, что рожь рожали.

Одна на всех беспечности беда,

Одни на всех застывшие печали.

А небо, внемля ярости атак,

Меняет цвет, на ярко-алый тон.