Змеиный мох (СИ)

Я подошла ближе, с трудом пропихивая в легкие ставший твердым и колючим воздух.

- Какого черта, Денис?

- Это я тебя хотел спросить, какого черта.

Ледяной взгляд так знакомо сузившихся глаз. Стальной голос, похожий на лезвие остро заточенного ножа.

- Решил отомстить?

- Нет. Закончи все дела, научи Светлану всему, что она должна знать, – и можешь проваливать. К чертовой матери. Двух недель, думаю, как раз достаточно. Надеюсь, совести хватит не брать липовый больничный.

- Совести?! Это ты говоришь о совести?

Меня захлестнуло с головой.

- Говорю? Знаешь, Надя… после той вчерашней порносцены, которую я наблюдал, мне с тобой вообще говорить больше не о чем, - он отвернулся к окну, и я заметила, как побелели костяшки сжатой в кулак руки. – С тобой говорить? Да к тебе на пьяной козе не подъедешь. Раз попытался, два – ты на меня гавкнула: еще слово, и ухожу. Вчера, когда танцевали, хотел сказать: может, пойдем отсюда. Думал, сядем где-нибудь, поговорим наконец.

- Я не с ним! – не выдержав, заорала в голос. – Я тебе еще тогда сказала, в первый вечер. Уже три месяца не с ним.

- Да не похоже.

- Да потому что он прилип, как репей!

Я что, оправдываюсь? С какой стати?!

- Тогда в чем дело? – он снова повернулся ко мне и тоже почти кричал. – Я думал, ты из-за него меня отпихиваешь рогами и копытами, как коза. В чем дело?

- Ты совсем идиот, Лактионов? – я с силой хлопнула ладонью по столу, и руку словно током прошило.

Денис сел за стол, обхватил голову руками и расхохотался.

- Это не я идиот, Наденька. Это некоторые упертые… Я ведь тебя спросил: в Лисицыне дело или в том, что я женат. Ты меня на полуслове на хрен послала. А если б дослушала, я бы сказал, что с женой мы уже пять лет живем врозь и сейчас разводимся.

На меня словно ведро ледяной воды вылили. То самое чувство, когда земля уходит из-под ног и оказываешься в пустоте. В полном отчаянии.

Если б я дослушала…

- Видимо, когда мы с тобой танцевали, Надя, ты как раз об этом вспомнила. Что я женат. И с горя побежала целоваться с Лисицыным.

- Да не было ничего! – уже не разбить что-нибудь хотелось, а запустить в него чем-нибудь потяжелее. Как в то утро у источника.