Живой журнал

Наклоняюсь к ней:"

"— Потерпи, скоро закончим. Но напоследок разберёмся, кто я такой в твоей офигительной жизни… Скажи-ка мне, то, что происходит сейчас, и то, как именно это происходит — это ведь твой первый такой раз, да? Я правильно угадал? Ну и как оно тебе, это желание ощутить всё — и страх обнажить эмоции? Но ты хочешь этого… всегда хотела испытать хотя бы раз… И всё это у тебя происходит — и с кем? С тем, кого ты, по твоим словам, презираешь и ненавидишь? А что, если я сейчас дам тебе настоящую причину для ненависти, взяв и разом всё прекратив, а? И кстати, как тебе пределы твоей собственной чувственности? Ты уже полчаса как визжишь подо мной.

Долго ещё так выдержишь?

— Н-нет.

— «Нет»? Отлично… Наконец-то хоть капля правды во всех твоих историях. Ну давай, не сворачивай с прямой полосы: последнее признание, Самойлова… Скажи мне прямо сейчас то, что я должен был услышать ещё полчаса назад, когда спрашивал тебя по-хорошему. — Но Ира молчит. Тем не менее, я вижу ответ в её глазах: её злость сменяется отчаянием, потом — покорностью, и наконец, беспомощностью перед осознанием того простого факта, что я не остановлюсь до тех пор, пока мы не расставим все точки над «i».

 — Ир, говори. Сама говори. И я дам тебе то, что ты хочешь. — В ответ — всё, что угодно, кроме её слов. — Ну, тогда не обессудь. Раз… два… — на цифре «три» я готовлюсь совсем убрать руку.

— Д-да, — сокрушённо шепчет Ира.

— Что «да»?

— Да. Я сделала… это… намеренно.

— Что ты сделала?

— Словами… убила… тебя…

— Где, В Москве? В Лондоне? Говори правду! — окончательно разъярился я.

— Нет, только в Лондоне, Андрей… Только в Лондоне. Ты же знаешь…

— Знаю? Ну, твоюмать! Зачем ты играла со мной?

— Чтобы ты меня вспомнил… Пожалуйста, не надо… Пожалуйста, прости меня.

— Простить? Самойлова, я же любил тебя! — Кажется, я выкрикнул это вслух, но мне уже всё равно. — Вот тебе вся правда о том, кто ты, и кто я… А теперь на, возьми всё. И живи с этим вечно.

Последних два такта — и всё, скрипичная струна оборвана.

Я слышу душераздирающий женский крик, предвещающий освобождение, чувствую резкую судорогу ног, вижу бессмысленный, иступленный взор — и наконец, всё сменяется удивительно-чистым взглядом цвета аквамарина и неба. Сейчас в этих синих глазах есть только я. Но моя ласка — это не любовь, а клеймо, которое я на неё поставил, потому что эта женщина больше никогда и никому не позволит сделать с собой такое.